Вход:  Пароль:  
EAstudies.ru: БелковСтатьяИграТермины ...
Home Page | Каталог | Изменения | НовыеКомментарии | Пользователи | Регистрация |

Раннее государство, предгосударство, протогосударство:игра в термины


П.Л. Белков


В науке создание новых проблем подчас заменяет собой решение старых. Сам факт переключения внимания на новообразованную область дискуссий притупляет чувство нерешенности старой проблемы, а это уже «половина», если не все решение. Разумеется, специально никто не ставит своей целью обман научного сообщества. У этой ошибки природа сродни той, что описывается языком одной английской пословицы. Термин ставят впереди теории. Оборачиваемость такой теории, которая «тянется» вслед за термином, мнимой проблемой совершенно неизбежна как результат излишней познавательной деятельности.


К теме фиктивного процесса научного познания приходится обращаться, в частности, в связи с ситуацией, в последнее время складывающейся, как думается, в сфере политической антропологии. Нередко те или иные подробно и не столь подробно разработанные концепции представляют собой в большей степени описания прямого, механического превращения проблемы в теорию, чем описания теории, созданной для Решения данной проблемы. «Приемы описания такого превращения, то есть метод, — всегда один и тот же. Но этот процесс метаморфозы есть описательное «как», а не объяснительное «как». Объяснения нет. Так хотели боги или Мойра – судьба, то есть абсолютная творческая воля или сила желания. Законы природы якобы сняты. Есть только закон желания».


Особенно широко этот скорее мифологический, нежели эвристический метод применяется в эволюционных построениях в чисто процедурном аспекте состоит в искусственном удвоении существующей проблемы. Из нее, или внутри нее, — одно другому не противоречит — выделяется подчиненная проблема, которая в дальнейшем и противопоставляется ей в качестве вполне самостоятельного элемента научного познания. Таково соотношение проблемы (сущности) государства и проблемы происхождения государства. Однако спрашивается: какими средствами фиксируется изолированное положение последней?


Происхождение вообще можно определить как диахронный момент сущности предмета, сущность — как синхронный момент его происхождения. Это две стороны одной и той же проблемы. Общезначимость данного выражения едва ли требует особых доказательств. В частности, проблема государства всегда подразумевает конъюнкцию проблем сущности и происхождения вроде: «Происхождение и природа государства — проблема из категории «вечных», и как таковая она одновременно неисчерпаема и тривиальна» [10, с. 51].


«Неисчерпаемость и тривиальность» — синоним неразрешимости. Это второй фактор. Психологический дискомфорт, возникающий из осознания неразрешимости проблемы (основное условие осмысленности игры в науку заключается в принципиальной разрешимости исследуемых проблем), снимается путем процесса переименования проблемы происхождения государства в проблему «предгосударства» («раннего государства», «примитивного государства», «протогосударства», «архаического государства»). Именно посредством построения нового объекта, попросту неологизма, проблема происхождения государства получает известную самостоятельность.


В силу этого обособления знанию о государстве придается видимость теории (под теорией мы будем понимать любую знаковую модель действительности). С одной стороны, со- гласно общепринятой схеме, теория порождает новую проблему и проблематичность знания о «предгосударстве» имплицитно превращает породившую ее основную проблему в теорию по правилу умозаключения из обратной импликации. С другой стороны, с этим же действием проблема «предгосударства» приобретает смысл решения проблемы государства (теория — это решение проблемы), т.е. сама становится исполняющей обязанности теории государства.


Таким образом, термины (обозначающее) развертываются в сложную социальную структуру (обозначаемое), причем строго негативного характера. Общий смысл этих терминов не выходит за рамки весьма обыденной интерпретации: «еще не государство», или, чуть педантичнее, «еще не вполне государство».
1. Негации государства


Пожалуй, наиболее продуманной выглядит концепция, выступающая под именем «раннего государства». Поэтому целесообразно рассматривать в качестве образца именно ее аргументы, но в виде кода (директории) всего терминологического ряда морфологически удобнее использовать термин «предгосударство». Этот термин мы будем считать, говоря языком логики, «нормальной формой» выражений «раннее государство», «протогосударство», или «примитивное государство».


Начнем с того, что знание об объекте, обозначаемом термином «предгосударство», судя по контексту работ, берется как нечто само собой разумеющееся. Знак, его значение и обозначаемый объект совпадают. Впрочем, значение здесь скорее вообще выпадает, поскольку в предикаты высказываний о «предгосударстве» включают не мысль об объекте, а сам объект посредством ссылок на те или иные сугубо эмпирические данные, например о городах-государствах йоруба [14, с. 55]. В итоге номинальное принимается за реальное, неизвестное — за известное, желаемое — за действительное. «Такое определение в Я, — писал И.Г.Фихте, — носит имя желания; это побуждение к чему-то совершенно неизвестному, что обнаруживается только чрез потребность, чрез некоторое неудовлетворение, чрез некоторое ощущение пустоты, которая ищет своего заполнения, но не указывает, откуда его ждать» [29, с. 282 — 283). Существование «предгосударства» так и обосновывается: ощущением эволюционной пустоты, или, как принято выражаться, «недостающего звена».


Убежденность исследователей, придерживающихся традиционной парадигмы, в том, что простого неполагания государства на низших ступенях культуры достаточно в целях построения теоретически полнокровного объекта «предгосударство», создает проблемы разграничительных критериев. В литературе уже отмечалось отсутствие специфики в признаках «раннего государства» [23, с. 51]. Действительно, с позиций концепции раннего государства концепция позднего вождества выглядела бы не менее выигрышно по способам оправдания, если речь идет всего лишь о степени выраженности тех или иных признаков. Согласно Н.Б.Кочаковой, отличия раннего государства от вождества содержат больше количественных, чем качественных моментов [14, с. 57].


К тому же, коль скоро «предгосударство» является результатом акта отрицания государства на определенной стадии, возникает опасность регресса в бесконечность: предгосударство, предпредгосударство и т.д. В соответствии с апорией Зенона Ахиллес никогда не догонит черепаху. Точно так же в рамках анализируемой концепции «предгосударства» субъект исследования никогда не «догонит» объект. Следовательно, деятельность субъекта — «это такая деятельность, которая не имеет объекта» [29, с. 282 — 283]. Иными словами, объект «предгосударство» представляет собой чисто лингвистическую конструкцию. И для нас он — объект Х, который можно «обнаружить», исходя из характера его употребления в определенной терминологической среде.


В контексте различных исследований хорошо просматривается не только предположенность этого объекта по отношению к государству, но и его междуположенность как по отношению к государству, так и по отношению к вождеству (по Л.Е.Куббелю, «предгосударство» — «промежуточная форма» [15, с. 130]. Тогда содержание понятия «предгосударство» вдвое шире, чем заявлено нами ранее: «уже не вождество, но еще не государство». Используя выражение М.Хайдеггера, мы здесь имеем дело с «двояким отсутствием». Правомерен вывод о том, что параметры «предгосударства» идентичны параметрам «послевождества».


Все это, безусловно, означает бесконечное расхождение представлений о вождестве и государстве благодаря непроизвольному вклиниванию бесчисленных «после» и «пред» (от произвола автора зависит прекращение такой цепной реакции). При этом расхождение представлений о вождестве и государстве, спонтанно заданное «морфологией» объекта Х, тождественно их бесконечному схождению в некоторой точке, где должна произойти «встреча», или, что то же самое, должен быть положен предел вождеству и государству. Встреча откладывается на неопределенный момент — понятия «вождество» и «государство» не определены. Но если не указана точка, через которую проводят границу между стадиями вождества и государства, то вообще суть ли они стадии, т.е. «отрезки» одной прямой, а не самостоятельные линии развития? Ведь бесконечное схождение — это практически не что иное, как параллельное движение. Современный африканский функционер часто изображается государственным или партийным чиновником «по одежде» и одновременно вождем — носителем леопардовой шкуры «по уму». Так, В.В. Бочаров пишет: «Дальнейшая эволюция ПК (политической культуры. — П.Б.) в государствах Тропической Африки имеет ярко выраженную тенденцию к традиционализации, которая отчетливо проявляется в 80-х гг. По сути дела этот процесс является не чем иным, как приближением формы к своему содержанию» [5, с. 74]. Памятуя о разъединяющей роли няющей роли «предгосударства» при его вмешательстве во взаимоотношения вождества и государства, можно поста- вить вопрос: что в данном случае является формой и что – содержанием, «внутренний алгоритм» или «внешний фактор»?


Итак, вместо соединения эволюционных стадий в предполагаемом месте («предгосударство») возникает некая пустота, нулевой класс индивидов, и именно благодаря стремлению заполнить некоторую пустоту. Конечно, эта ситуация противоречит потребностям науки, обнаружившей понятие «предгосударство» как ей — а не ею самой! — положенное. Она, т.е. мы, сообщает объекту Х свойство междуположенности, однако сам этот объект ничего нам о себе не «сообщает»; следовательно, государство и вождество остаются без сообщения между собой на уровне теоретических обоснований. Теперь, с изобретением термина «предгосударство», становится необходимым доказывать положение, ранее считавшееся аксиомой и, кстати, послужившее отправным пунктом на пути к концепции «предгосударства».


«Предгосударство», подчеркнем еще раз, — это только имя. В речеупотреблении А.К.Байбурина можно говорить о том, что как событие оно не расподоблено с ритуалом именования [2, с. 19]. Оно (для нас) вообще не существует в качестве объекта исследования, ибо (для себя) «Оно» ограничено субъектом исследования. Используя термин «предгосударство» и семантически адекватные ему знаки, мы как бы переписываемся сами с собой. Уверенность в действительном соприкосновении с объектом, а не субъектом (собственным Я) при посредстве этого термина — вопрос опять-таки психологии науки.


По А.Уайтхеду, «существует внутренняя и внешняя реальность события, т. е. событие, схватываемое самим собой, и событие, схватываемое другими событиями» [28, с. 164]. Внешняя реальность термина «предгосударство» (употребление), вероятно, потому нам ничего не говорит, что его внутренняя реальность (значение) тождественна «ценности» мнения (значительности) имярек индивида. Научный авторитет одного (одних) очень легко трансформировать в общепризнанность его идеи многими (другими). В книге «Структура научных революций» Т.Кун настаивает на сходстве научной революции и революции политической, поскольку в обоих случаях «в конце концов приходится обратиться к средствам массового убеждения» [16, с. 125]. Организация «мозговой атаки» в виде коллективного проекта «Раннее государство» — буквальное воплощение такого подхода.


Видимо, с этим феноменом связано болезненное внимание к терминотворчеству. Исследователи блуждают в лабиринте оттенков смысла, теряя оригинальность своих формулировок. Как сказано, субъект исследования теряет самого себя «тем в большей степени, чем исключительнее он делает себя как субъект мерой всего сущего» [30, с. 23]. Полаганием «предгосударства» в результате простого неполагания государства исследователь только себя и полагает, а значит, делает себя мерой «предгосударства» во всех его терминологических проявлениях.


У этого процесса есть обратная сторона. Каждый «теряется» в своем предшественнике и одновременно — в своих последователях. Происходит тиражирование родоначального понятия, точнее — личности его создателя («они обязаны своим возникновением или своим «в себе» некоторому «иному», что исчезает» [8, с. 242]), но в постоянно уменьшающихся копиях.


С точки зрения логики конструирования концепции «предгосударства» методом неполагания государства на определенной эволюционной ступени («полагание неполаганием»), мы обязаны включить в терминологический ряд предгосударственных образований также и вождество. Придавая вождеству значение эволюционной единицы, Э.Сервис прежде всего намеревался «упростить» проблему происхождения государства [37, с. 16]. Тем самым вождество фактически было именовано «предгосударством» (если при «решении» выражения «вождество» привести его к «нормальной форме», оно должно выглядеть именно таким образом).


Естественно, с введением термина «предгосударство» на правах особой категории вождество должно трактоваться не иначе, как «предпредгосударство». При всей тривиальности этого утверждения выводы, из него вытекающие, достаточно существенны.


Во-первых, предрасположенность вождества по отношению к «предгосударству» уничтожает концепцию вождества. Если до этого понятие «вождество» входило в сферу ассоциаций с понятием «государство», то теперь — с понятием «предгосударство». Меняется точка отсчета — меняется и концепция в целом, т.е. с введением понятия «предгосударство» понятие «вождество» автоматически переводится в разряд неизвестных величин. Во-вторых, понятие «вождество» уже как двойное отрицание понятия «государство» должно иметь то же значение, что и понятие «государство» (дважды отрицавшееся высказывание имеет значение соответствующего не отрицавшегося. Следовательно, неопределенность понятия «вождество» переносится на понятие «государство»: определение самого государства становится номинальным, хотя по условиям задачи оно принимается за реальное.


Не так сложно продемонстрировать связь между нашим сугубо абстрактным анализом и реальными явлениями научной жизни. Примером отождествления понятий «вождество» и «государство» может послужить сравнение двух высказываний Р.Карнейро.


1. «Вождество — это самостоятельная политическая единица, включающая множество общностей под постоянным контролем верховного вождя» [32, с. 168].
2. «Государство — это самостоятельная политическая единица, охватывающая множество общностей в пределах своей территории и имеющая централизованное правительство, обладающее властью призывать на войну и привлекать к работам, взимать налоги, издавать и проводить в жизнь законы» [32, с. 168]. Высказывание о вождестве выступает в языковой формулировке, отличной от формулировки высказывания о государстве, но только за счет усеченности первой, которая подразумевает расширение понятия «контроль верховного вождя»: центральное правительство и централизованное управление, налог и дань, закон и табу. Логическая структура обоих высказываний одинакова.

Вышесказанное показывает, что еще до возникновения концепции «предгосударства» не существовало реальных определений государства, что «вождество» в качестве особой эволюционной стадии создано лишь по внешнему предписанию и удерживается как нечто особое от государства исключительно в силовом поле зрения исследователей. Проблема «вождества» подобно проблеме «предгосударства» является, по широко известному афоризму, хорошо переформулированной проблемой происхождения и, глубже, сущности государства. Чтобы определить государство, необходимо поставить ему нижний предел. Без этого его сущность будет неполной, т.е. само государство будет «еще не вполне государством».
2. Дефиниции государства


По М.Веберу, государство — это структура политического общества, обладающая монополией на применение силы, или инстшиут, характеризующийся наличием рациональных установлений и аппарата принуждения [7, с. 535 — 537]. В данном случае нас прежде всего должна интересовать связь этого определения с построением концепции вождества. Именно из него исходит Э.Сервис: «Если подобным ненасильственным организациям (вождествам. — П.Б.) придать статус эволюционной стадии, проблема происхождения государства... во многом упрощается, превращаясь в вопрос использования силы как институализированной санкции» [37, с. 16]. Короче, государство минус насилие равняется вождеству. Такова «арифметика» вождества.


Правила этой синтаксической игры позволяют доказывать также обратную теорему: вождество плюс насилие равняется государству. Такова «арифметика» государства. Мы доподлинно не знаем, как возникло государство (государство «в себе»), но понятие «государство» (государство «для нас») пришло в науку путем сложения понятий «вождество» и «насилие». В этом кроется тайна происхождения государства как теоретического объекта; ведь на страницах научных изданий мы имеем дело не с государством, а с его идеальными моделями, отражающими те или иные свойства. Вопрос заключается в степени их внутренней непротиворечивости.


Теоретические объекты (категории и понятия) возникают задолго до того, как проявятся в каком-либо термине. Это отставание было подмечено еще К.Марксом, и его словами можно сказать: вождество «также и для науки возникает не только тогда, когда о нем как таковом заходит речь» [20, с. 732]. Формируя свою систему взглядов на государство, М.Вебер явно опирался на представление о чем-то предтечном. В настоящее время для обозначения этой предтечи государства применяют термин «вождество». Таким образом, государство, по определению М.Вебера, выступает как нечто производное по отношению к еще не осознанному явлению.


В манере М.Хайдеггера государство, по М.Веберу, не стало Событием, в котором субъект исследования и объект обособляются в своей «сущностной совместимости» [30, с. 78]. Фактически государство есть только имя. К имени «государство» произвольно как к субъекту высказывания (=субъекту высказывающемуся) приставляют различные предикаты. Предикат, изобретенный М.Вебером, наиболее популярен, и не более того.


Понятие «насилие», конечно, не совсем передает суть веберовской концепции государства. Правильнее бы говорить об аппроксимациях, связанных с понятиями «сила» и «закон», а равно с их сочетаниями: «сила как институционализированная санкция», «монополия на применение силы», «рациональные установления и аппарат принуждения». Что-то то вроде «силы закона» или «законной силы». Возможна и более сложная комбинация в виде «монополии на применение силы закона» [35, с. 69].


Закон — это всегда запрет. К.Р.Поппер заметил, что не зря же мы называем законы «законами»: чем больше они запрещают, тем больше они говорят [24, с. 63 — 64].


Но запрет как таковой, безусловно, представляет собой насилие над личностью индивида, в определенной мере лишая его одного из моментов личности — выбора [18, с. 55]. Вместе с тем запрет, чего бы он ни касался, воспринимается как нечто законное в смысле «естественное», если работает, или считается работающим, на единство поведения данного коллектива людей, превращающего этот коллектив в группу, в совокупную личность. С этой точки зрения законное насилие является основной характеристикой общества на любой стадии развития. «Науке, — констатирует В.В. Бочаров, — известны многочисленные и разнообразные запреты (табу), соблюдаемые представителями примитивных обществ в своем поведении. Табу в таких обществах — это... норма поведения со знаком минус, т.е. то, чего нельзя делать» [6, с. 40]. Совпадение содержания понятий «закон» и «табу», вероятно, само по себе достаточно красноречиво.


Итак, понятие «законное насилие» в плане построения эволюционной схемы «вождество — государство» несет в себе нулевую информацию. Соответственно уравнение «государство минус насилие равняется вождеству» приводится к следующему виду: государство = вождеству.


Достоверность этого вывода, ранее полученного другим способом, подтверждается документально. Э.Геллнер, определяя государство, делает особое ударение на централизации управления [9, с. 121 — 122]. Э.Сервис, определяя вождество, делает особое ударение на централизованном авторитете вер- ховного («центрального»? — П.Б.) вождя [37, с. 16]. Не проясняет ситуацию и критерий «внутренней административной специализации», или наличия слоя бюрократии. Ч.Спенсер настаивает на отсутствии в признаках вождества бюрократической формы управления [38, с. 141]. Можно подумать, что у лиц, исполнявших управленческие функции при бенинском обе, была особая отметка: «бюрократия», поэтому Бенин классифицируется как «раннее государство», а аканский оман — как «вождество» [14, с. 57]. Не меньшие трудности возникают при попытках провести демаркационную линию между вождеством и государством с помощью «сакрального характера власти правителя». Одни авторы склонны подчеркивать контраст между светским качеством государства и сакральностью вождества [39, с. 10], другие, напротив, выражают сомнения в тезисе о сакрализации лидера как непременной черте вождества, относя процесс сакрализации функций управления к стадии «раннего государства» [15, с. 153 — 154].


Приходится бесконечно определять таксономическую ценность перечисленных признаков, слишком широк диапазон возможных интерпретаций. Что такое «централизация управления», «внутренняя административная специализация», «сакральный характер власти правителя»? К сожалению, нет такой связи мыслей и языковых средств их выражения, когда каждой мысли соответствовала бы совершенно однозначная формулировка.


Поскольку сушествующие определения государства имеют статус номинальных, возникает вопрос: являются ли они хотя бы номинально определениями государства, а не чего-то иного?


Вернемся к веберовской дефиниции. Государство — это структура политического сообщества, обладающая монополией на применение силы, или (так? — П.Б.) институт, характеризующийся наличием рациональных установлений и аппарата принуждения [7, с. 535 — 537]. Свойство быть институтом, которое преподносится как родовой признак государства, видимо, не случайно выделено курсивом. Э.Геллнер истолковывает взгляды М.Вебера именно в этом ключе: «Государство — это специализированная и концентрированная сила поддержания порядка. Государство — это институт или ряд институтов, основная задача которых (независимо от всех прочих задач) — охрана порядка. Государство существует там, где из стихии социальной жизни выделились органы охраны порядка, такие, как полиция и суд. Они и есть государство» [9, с. 120].


Учение М.Вебера историография объявляет кардинально противоположным марксизму. Вероятно, так оно и есть, если принимать во внимание различие «категорических императивов». Однако в плане выделения родового признака государства представители обоих течений, кажется, единодушны. В рамках марксистских концепций трюизмами стали выражения вроде того, что главный признак государства— зависимая от основной массы народа публичная власть, полагающая «специализированным аппаратом внутреннего подавления», «специализированным аппаратом насилия» и т.д. Для показа ортодоксального подхода было бы довольно одной ссылки на работу В.И. Ленина, где идет речь об особом annарате для принуждения, который называется государством» [17, с. 89]. Вспомним по этому поводу слова М. Вебера о преобразовании применения силы «сначала в упорядоченную угрозу принуждения со стороны могущественных людей, а затем формально нейтральной власти» [7, с. 535]. Семантическая эквивалентность выражений «специализированный аппарат насилия» и «упорядоченная угроза принуждения» не вызывает сомнений. Кроме того, оба они синонимичны выражению «институт подавления». Итак, государство — это «особый аппарат», т.е. институт.


В высказываниях о государстве, от кого бы они ни исходили — от «красных» или от «белых», — чувствуется единый ритм. «Институт, характеризующийся наличием рациональных установлений и аппарата принуждения», «специализированная и концентрированная сила поддержания порядка», «институт, основная задача которого — охрана порядка», «органы охраны порядка», «специализированный аппарат внутреннего подавления», «специализированный аппарат насилия», «особый аппарат для принуждения». Сила — принуждение — насилие. Централизация — специализация— концентрация. Полное безразличие к идеологическим фетишам. Э.С.Годинер, несомненно, права, когда говорит, что любая из самых софистицированных теорий сводит понятие государства к простому до банальности определению «специализированного института управления обществом» [10, с. 51]. Все дело в желании/нежелании использовать стилистически нейтральную лексику. Точно так же школьный дневник для одних — «орган охраны порядка», а для других — «аппарат принуждения, насилия и гнета». (Кроме того, этот не вполне серьезный пример вполне серьезно иллюстрирует сводимость понятия «система контроля за успеваемостью учащихся» к понятию «государство».)


Таким образом, практика составления дефиниций в области политической антропологии выявляет гомоморфизм понятий «государство» и «институт (государства)», что противоречит установке на их различение. Это может означать только в науке, по крайней мере на операциональном уровне, . не существует определений государства. Выдаваемые таковые оказываются более или менее подробными списками институтов государства.
3. Вещность государства.


Из какого вещества состоит государство? По-видимому, возможны два варианта ответа. Либо это определенная совокупность людей, либо – определенная совокупность отношений между людьми. М.Вебер не придает значения различию этих предикатов государства, хотя они относятся к двум иерархически различным ступеням. В одних случаях контекстуальное определение термина «государство» связано с понятием «сообщества», т.е. некоторого суммарного физического тела, в других — с понятием «структуры», подразумевающим некоторую систему отношений внутри данного множества физических лиц, т.е. трактующим государство как одно политическое (по аналогии с «юридическим») лицо.


Опровергнуть разумность этого замечания вроде бы легко. Марксисту придет на помощь «диалектика», немарксисту «широкая парадигма»: и то, и другое. Тем более, что оба толкования по общепризнанному канону передаются посредством термина «институт» и именно в том значении, в котором его использовал Э.Дюркгейм. Институт, указывал он,— это определенным способом организованная группа людей [12, с. 11]; следовательно, он применял метод наложения понятий «совокупность (множество) людей» и «организация (единство) людей». Думается, отсюда проистекает двойственность понимания государства, неоднократно фиксировавшаяся в литературе как «неизбежное зло».


Группа — это совокупность людей, отличающаяся внутренним единством действий по достижению общей цели. Не всякая совокупность людей является группой, поскольку эта совокупность может быть образована внешним для нее единством действий стороннего наблюдателя, осуществляющего ее описание (и описание, т.е. создание) с определенной целью. Институтом мы назовем то, что само по себе делает совокупность людей единым социокультурным целым (группой) — комбинацию дискретных, определенным образом организованных в единый ряд последовательных действий.


Каково соотношение понятий «государство» и «институт государства» с этой точки зрения? Для ответа необходимо небольшое отступление.


Сравнительно недавно уже предполагалось разграничить понятия «управление» и «средство управления» [4, с. 73 — 96]. Управление было определено как подчинение большинства меньшинству. Например, в рамках первичной формации младшие мужчины противопоставлялись старшим мужчинам, в рамках вторичной формации подчиненный класс противопоставлялся командующему классу, в рамках переходной (пограничной) формации, возникающей для субъекта исследования на пересечении двух упомянутых «культурных кругов», рядовые общинники противопоставлялись общинной аристократии («вождям»).


Под средством управления понималась система оппозиций, кодирующих противоположность «верхов» и «низов» на данной стадии развития культуры («производительных сил»). Исходя из этого была построена эволюционная схема после- довательности взаимопересечения (диффузии/интрузии) трех семиосфер на уровне средств управления: «инициация < вождество < государство». В частности, инициация как средство управления раскладывалась на три «пары противоположений»: старший/младший, посвященный/непосвященный, мужской/женский.


Мысленно, как в калейдоскопе, «встряхивая» эти оппозиции, можно раскрыть неопределенное множество других, находящихся в свернутом виде оппозиций и их сочетаний как по принципу времени, так и по принципу пространства. Все это, конечно, лишь калька тех процессов, которые происходили и происходят в мире действительности. Результатом таких процессов является в том числе и государство как идея.


Обыденным сознанием улавливается «вещная оболочка» (К.Маркс) государства, т.е. государство как совокупность людей на определенной территории. Но это социальный факт низшего порядка. Перефразируя Э.Дюркгейма, сами социальные отношения должны рассматриваться как вещи [12, с. 394]. До него сходные разъяснения давал К.Маркс в связи с теорией стоимости: «В прямую противоположность чувственно грубой предметности товарных тел в стоимость (Wertge- gentandlichkelt) не входит ни одного атома вещества природы. Вы можете ощупывать и разглядывать каждый отдельный товар, делать с ним, что вам угодно, он как стоимость (Wertding) остается неуловимым» [21, с. 56]. «Вещество», из которого состоит государство, — бинарные оппозиции социальных интересов.


Теперь уточним понятие «институт». Это не само государство (само государство существует в качестве идеи), но его «непосредственная действительность», его знаковое выражение. «Вещность» государства заключена не в нем самом, а в «знаковости» присущих ему институтов по формуле комплементарности понятий «вещь» и «знак» [1, с. 13] с учетом «знаковости» действий, направленных по линии приказание/исполнение. Иными словами, институт — это реализованное средство управления. Такое средство управления, которое стало фактором иерархического поведения людей или которое осознано действиями. В этом смысле институты подобно фонематическим системам строятся на уровне «бессознательного» (К.Леви-Строс) для поддержания разности семиотических потенциалов «управляющих» и «управляемых».


В конце концов ситуация подчинения одних другим программируется не физиологическим «страхом», а «пониженной семиотичностью» объекта подчинения, используя термин Т.Б.Щепанской [31, с. 18]. Тогда следует говорить о семиотическом насилии.


Мы совершили восхождение от управления к средствам управления, от средств управления — к институтам (управления). Правильность этого пути, вероятно, можно проверить, повторив его в обратном направлении по. ступеням «подразумеваемости». Например, такой институт государства, как правительство, имеет в качестве позитивных коннотаций пол (как правило, мужской), возраст (как правило, превышающий сорокалетний рубеж), образование (как правило, высшее). Это подразумевает соответствующие противопоставления: мужской/женский, старший/младший, посвященный/непосвященный. В свою очередь, данные оппозиции подразумевают противоположность меньшинства и большинства, когда меньшинство читается как «большинство», и наоборот, в значении «большие люди»/«маленькие люди».


Структура государства и его институтов принципиально ничем не отличается от структуры инициации и ее институтов. Разница — в интерпретациях трех заглавных оппозиций, имея в виду их количество (широту) и алгоритм сочетаемости. Следовательно, структура средств управления недостаточно чувствительна к тем возможным изменениям, которые мы признаем, употребляя термин «эволюционная стадия». Остается искать специфику государства на уровне типов управления.
4. Основание государства


Понятие «управление» нами было определено как «подчинение большинства меньшинству». По отношению к любой из предполагаемых стадий развития управления высказывание об управлении вообще является незавершенным, поскольку имеет две свободные переменные — «большинство» и «меньшинство». Если данную высказывательную функцию завершить до высказывания путем замены переменных понятиями «буржуазия» и «наемные рабочие», получится формула буржуазного управления. Следующий шаг, в соответствии с уже предпринятыми нами мерами по упорядочению понятийного аппарата, заключается в именовании средств буржуазного управления г о с у д а р с т в о м. Таким мне представляется решение «политогенетической контроверзы» (В.А. Попов), означающее смену парадигмы в целом.


Суть дела весьма точно изложена в одной из работ И.В.Следзевского [26, с. 21 — 22]. Отсутствие жесткой связи классо- и политогенеза, отмечает он, не согласуется с таким постулатом формационной теории, как невозможность неклассового государства, когда исключительно ради эвристических удобств исследователи вынуждены разрабатывать фор- мальные схемы «неклассического» политогенеза. Вместе с тем, по его мысли, одним из основных вопросов, лежащих у истоков формационной теории, является вопрос об обще- ственных классах [26, с. 22]. Таким образом, фактически ставится проблема пересмотра понятия «класс».


За последние десятилетия мы стали свидетелями заметной трансформации системы представлений о процессах политогенеза, произошла серьезная подвижка в самой постановке проблем, изменился в сторону расширения фактологический фонд. Но формационная теория, рассматриваемая с позиций интенсиональной идентичности по отношению к теории классовых противоречий, практически не изменилась в той части, где речь идет о понятии «общественный класс». Одни не считали нужным обращать на это внимание благодаря тому, что она «от Бога», другие — потому, что она «от Лукавого». В результате это понятие фактически выпало из системы научного знания. Система в целом постоянно обновляется по ведомству политогенеза, но остается неизменной с точки зрения классогенеза. Отсюда вывод: отсутствие связи между классо- и политогенезом носит скорее логический, чем со- держательный характер.


Каждой фазе политогенеза должна соответствовать определенная фаза классогенеза, и это должно быть отражено в языке науки. Иначе говоря, «политогенетическая контроверза» (в трактовке В.А. Попова) вполне разрешима терминологическими средствами. Здесь видятся два пути. Либо придать термину «класс» сугубо транзитивный смысл (тогда необходимо изобретать новые термины для обозначения отдельных стадий развития), либо придать термину «класс» заведомо узкий смысл, ограничивающийся только категориями бур- жуазии и наемных рабочих (пролетариата). Второй путь кажется более привлекательным из соображений экономии в распределении терминов.


Таким образом, мы восстанавливаем жесткую связь между процессом становления классов и государства, но уже в рамках новой исследовательской парадигмы.


Множество фактов говорит, что поворотные моменты истории гораздо проще и естественнее истолковываются с по мощью концепции позднего, бюргерского происхождения государства.


Обратимся к германистике. Ее показания в контексте наших целей оказываются тем более ценными, если учесть фактор непричастности к формулировкам проблемы происхождения государства, которые свойственны специалистам, работающим в сфере политической антропологии. Еще одно преимущество истории — в контекстуальном определении государства и его институтов (условий возникновения и функционирования), которое с меньшим пристрастием внушает идею глубокой древности государства.


По тем же причинам формой цитирования полезно избрать краткий конспект статьи Т.Н.Таценко «Укрепление территориальной власти и развитие централизованного госу- дарственного управления в курфюршестве Саксонском во второй половине XV — первой половине XVI в.» [27, с. 106— 132]. Этот пример достаточно репрезентативен, поскольку, как отмечает автор, курфюршество Саксонское в рассматриваемый период представляло собой модель консолидации власти монарха не только на территории Германии, но также в Англии и во Франции.


К середине XV в. центральный аппарат управления курфюршества Саксонского, как и других немецких территориальных государств, был архаичным и несовершенным. Боль- шинство дел проходило через руки самого князя, к его услугам был совет из видных придворных и нерегулярно привлекаемых представителей крупного земского дворянства. Ядром управления была княжеская придворная канцелярия, служащие которой, в подавляющем большинстве клирики, удовлетворяли потребности в письменной фиксации и распространении решений князя. Органы центрального управления княжества были тогда тождественны органам придворного управления.


С расширением товарно-денежных отношений, развитием раннекапиталистических элементов, которые выразились в усложнении финансовых, торговых, имущественных сделок, не в последнюю очередь связано и распространение в германских землях в XV — XVI вв. римского права. Утверждается восприятие княжеской власти не как частноправового, а как публичноправового института. С конца XV в. в Саксонии, а к 20-м годам XVI в. уже во всех землях были созданы постоянные, регулярно действующие центральные органы управления: княжеский совет, главная казна и верховный суд.


Характерно, что присутствие курфюрста на заседаниях совета не было обязательным. Решения от его и советники. Тем самым нарушался главный принцип функционирования средневековых политических структур, когда решения принимались персонально государем. Здесь мы сталкиваемся с одним из первых проявлений отделения личности государя от непосредственного функционирования его учреждений, что стимулировало развитие бюрократии, характерной для органов государства уже нового времени.


При создании органов управления князьями был использован опыт городов. Не случайно видное место в администрации саксонских курфюрстов занимали лица бюргерского происхождения. В это же время в Саксонии, как и в других германских землях, появились первые признаки вытеснения сословий из политической жизни.


Итак. Западная Европа XV XVI веков.


1. Расширение товарно-денежных отношений, развитие ранних форм капиталистической экономики.
2. Первые проявления отчуждения личности государя от непосредственного функционирования его учреждений, стимулировавшее развитие бюрократии (что равносильно созданию этих учреждений).
3. Использование опыта городов при создании новых институтов управления.
4. Первые признаки вытеснения сословий из политической жизни.

Если для перекодировки ситуации в нужном нам ключе вполне достаточно не применять понятие «государство» в связи с тем периодом, когда «органы центрального управления были тождественны органам придворного управления», то речь идет об эпохе становления государства, институты которого были изобретены именно бюргерами, горожанами- буржуа. При такой интерпретации событий абсолютная монархия — всего лишь форма аренды институтов государства сословием феодалов у зарождающегося класса буржуазии.


Государство становится необходимым только там, где появляется «чувство собственности» (Дж. Голсуорси). Дворянство как сословие тем и отличается от буржуа, что обладает «чувством собственного достоинства». В этом, пожалуй, заключается сущность, с одной стороны, идеи разграничения понятий «класс» и «сословие», с другой — идеи непосредственного предшествования сословной организации государству в качестве «эволюционных стадий». Сословная организация (<.сословная монархия») и есть «предгосударство» по месту, которое она должна занимать на диаграмме эволюционного «роста» средств управления. В некоторых языках, кстати, это зафиксировалось: например, etat — «государство», «сословие».


Э.Дюркгейм писал: «Там, где касты стремятся исчезнуть, они заменяются классами, которые, хотя и менее тесно закрыты по отношению к внешнему миру, тем не менее, опираются на тот же принцип» [12, с. 236]. Это созвучно тому, что говорится в «Немецкой идеологии» о развитии «сословий в классы» [19, с. 63]. Современные исследователи, как уже было отмечено, заявляют о «вытеснении сословий из политической жизни» на этапе перехода к становлению буржуазно – го образа жизни. Следовательно, идея о сословном (в значении «неклассовый») характере социального расслоения по крайней мере в эпоху европейского Средневековья давно существует на положении теневой концепции, и в ряду при- веденных высказываний наше предложение стадиально сузить понятие «класс» выглядит, вероятно, не столь' революционно, как могло бы показаться на первый взгляд.


Безусловно, своим основанием государство обязано процессам классообразования, происходившим внутри сословно- го жизненного уклада.Но происходили эти процессы вопреки данному укладу, который стальным обручем сжимал «третье сословие», не давал ему распасться„на два буржуазных класса, локализуя государствообразование рамками городских коммун. Уже по причине насильственной изоляции (даже в форме привилегий) буржуазного («городского») по своей природе государства от феодального общества в целом нельзя говорить о «феодальном государстве». Это совершенный нонсенс наподобие «негосударственного государства». То, что мы называем «феодальным государством», должно быть отражено в понятии «сословная монархия», равнообъемном понятию «сословная организация». Сословная организация — это особое средство управления с особыми институтами: церковью, государем, отечеством (см. [3, с. 35 — 36]). Желание называть феодальные образования «государствами» проистекает из факта существования территориально определенных контингентов населения, объединенных единством управления. Это к вопросу о «веществе», из которого состоит государство.
5. Путь в государство


Используя метод соотнесения средств управления и форм социальной стратификации, можно спуститься вниз по эволюционной лестнице еще на одну ступень, решая проблему происхождения сословной монархии: государство — классовое общество, монархия — сословное общество, вождество — ?


Почему именно вождество? Исходя из того, что структура основной личности — в значении «высший иерарх» — являет собой аббревиатуру системы управления в целом, имплицитно включающей также информацию о соответствующем способе социальной стратификации, ограничимся описанием функций вождя в эволюционном понимании этого слова на примере бантуского вождя. Внешнее представительство, организация видов деятельности, которые требуют совместных усилий всех подданных (война, коллективные работы, определенные ритуалы), командование во время сражений, законодательная и судебная деятельность, контроль за распределением и использованием земли и т.д. [36, с. 41]. То же самое можно было бы сказать о функциях саксонского курфюрста на период до «расширения товарно-денежных отношений», когда «органы центрального управления княжества были тож- дественны органам придворного управления».


Не менее яркий пример перевода с языка вождества на язык монархического строя дают отчеты XVI — XVII вв. по- сланцев королей Испании и Португалии в Конго и Анголу. В них мы читаем, как отмечает Д.А.Ольдерогге, о королях Конго, графах Саньо, разного рода маркизах и герцогах [22, с. 38]. И вряд ли это можно отнести только за счет наивного европоцентризма.


Феномен африканского «феодализма» с теми или иными оговорками до сих пор всерьез обсуждается на страницах научных изданий. «Мы наблюдаем в Ашанти, — писал И.И. Потехин, — типичную для феодального общества иерархию, ашантихене, оманхене, охене низших рангов. Все они связаны отношениями зависимости по нисходящей линии, и каждое низшее звено этой иерархии несет определенные повинности в пользу высшего звена. Мы наблюдаем также монополизацию земли в руках аристократической верхушки ашанти и характерную для феодализма условность земельных держаний. Но вместе с тем очевидно, что нельзя ставить знак равенства между феодализмом ашанти и феодализмом средневековой Англии» [25, с. 90].


Для вывода об отсутствии эволюционного «зазора» между вождеством и сословной монархией этих данных более чем достаточно, также как трех параметров — монополизации земли в руках аристократической верхушки, условности земельных держаний и «типичной для феодального общества иерархии» — вполне довольно, чтобы классифицировать традиционное ашантийское общество как небуржуаз блема, судя по всему, — в критериях отличия феодальной субформации, исполняющей роль нижнего предела большой вторичной формации, от большой переходной формации. Указанные выше параметры в этом случае страдают излишней «интерпретируемостью».


В частности, полинезийское общество, которое, по современным научным стандартам, принято описывать в терминах концепции вождества (переходной формации), в качестве объекта исследования отнюдь не свободно от «феодализации» по трем упомянутым признакам феодализма.


Отказываясь ставить знак равенства между феодализмом ашанти и английским феодализмом, И.И. Потехин видит суть дела в сохранении ашантийцами системы родовых отношений [25, с. 90]. Идентичным способом можно было бы охарактеризовать социальный строй Полинезии.


Как показывают тонганские материалы, вождь получает право на управление-владение родовыми землями как член рода, но фактически правит как нечлен рода. С одной стороны, титул вождя предполагает должность главы рода, вокруг которого группируются менее значительные, т.е. дальние по отношению к нему, родственники. С другой стороны, общин- ники считаются родственниками вождя лишь по факту своего подданства. На Тонга когда-то говорили: общинник — это человек, который по линии родства с каждым поколением отдаляется от главы рода [34, с. 112]. Этот двойной счет родства между вождями и общинниками, когда родственные узы то «как бы существуют», то «как бы не существуют», и опре- деляет двойственное отношение к земле. Вожди одновременно выступают и владельцами родовых земель толпа, и держателями наделов апи в их пределах наравне с простыми общинниками. По одной версии вожди жалуют участки апи, по другой — контролируют процесс распределения таких участков. Таким образом, демонстрируется абсолютное сходство с ашантийскими реалиями: вождь-оманхене обладал тиулом «асасевура» («хозяин земли») и в то же время не имел права единолично распоряжаться землей в пределах омана: фактически он был только хранителем земель предков и осуществлял контроль над землепользованием [23, с. 106].


К сожалению, почти теми же самыми словами можно описывать отношение к земле европейского государя эпохи Средневековья. В этом и состоит проблема.


В понимании М.Фрида, земля должна относиться к «стратегическим ресурсам», неравный доступ к которым образует феномен «стратифицированного общества» (по нашей терми- нологии, переходной формации) [33, с. 721]. Думается, если мы найдем отличия в отношении к земле между полинезийским или африканским вождем и средневековым европейским государем, то мы решим проблему критерия отличий между ними. Прежде всего возникает вопрос: в самом ли деле для вождя в плане его противопоставления государю «стратегическими ресурсами» являются родовые земельные владения? И если являются, то как?


Этот вопрос не встает при сравнении феодального и переходного («стратифицированного») общества, но при сравнении с первобытным обществом он становится решающим. Речь идет о том, что для первобытного человека родовые земли — не просто «угодья», где можно добывать себе пищу, но атрибут его личности, воплощение его силы (букв. «могущества»), исходящей из общего источника, т.е. опять-таки земли рода. Образно (для нас) говоря, «стратегические ресурсы» первобытного общества — это родовая, магическая по своей природе сила, но никак не нечто вещественное. Земля — только талисман, символ, который содержит в себе эту жизненную силу.


В сущности, социальная стратификация переходной формации основана на неравенстве доступа к «стратегическим ресурсам» именно в «энергетическом» смысле. О монополи- зации земли в руках аристократической верхушки применительно к Полинезии можно говорить лишь постольку, поскольку полинезийскими вождями был монополизирован комплекс «мана-табу» (ср. понятие «мана» с понятием «нам» как священного могущества у моси, понятием «махано» как сущности власти у ньоро и т.д.). Сама этика взаимоотноше- ний между управляющими и управляемыми на этом этапе играет роль «производительной силы» не в прямом политико-экономическом смысле. Там, где буржуазия стремится к по- лучению прибавочной стоимости,а дворянство — к присвоению земельной ренты, вожди-аристократы собирают «дань уважения». Престиж в рамках так называемой престижной экономики есть не что иное, как «прибавочная личность».


Поэтому наиболее подходящим на роль стратификацион- ного обозначения вождей и общинников мне кажется сан- скритский термин «варна» (букв. «цвет»).


Не учитывая момент иррационального отношения к земле, невозможно понять механизм преобразования первичной формации во вторичную и вместе с тем отличие феодализма от переходной формации, монархии от вождества как средства подчинения варны общинников варне вождей.


В заключение приведу мнение И.В.Следзевского, касающееся его понимани конкретном применении «общих постулатов формационной теории». С одной стороны, идет процесс дифференциации и уточнения категорий, с другой стороны, это уточнение ведет к размыванию ее основоположений, утрате ею логики и целостности [26, с. 27|. С этим нельзя не согласиться. Но стоит лишь снизить эволюционный возраст государства (древность государства — основополагающий постулат формационной теории), и тотчас начнется цепная реакция изменений внутри формационной теории, которая, на мой взгляд, неожиданно восстанавливает способность непротиворечивого моделирования действительности («государство < монархия < вож- дество», «класс < сословие < варна»), хотя задача по реабилитации, или, лучше сказать, по реанимации этой многострадальной теории специально мною не ставилась. Получается совершенно в духе М.Хайдеггера: «Когда мышление, побуждаемое своим предметом, исследует его, может случиться так, что оно изменится по пути» [30, с. 69]. Другими словами, данная теория обнаруживает свойство системности посредством самовосстановления.



 
Файлов нет. [Показать файлы/форму]
Комментариев нет. [Показать комментарии/форму]