Вход:  Пароль:  
EAstudies.ru: Публикации/ДВДеопик/КоличественныйАнализЭпиграфики ...
Home Page | Каталог | Изменения | НовыеКомментарии | Пользователи | Регистрация |

Д.В. Деопик

Вопросы количественного анализа эпиграфических памятников*

Массивы средневековых эпиграфических документов – наиболее перспективный материал для применения методов количественной об­работки источников. В исследовании древних и средневековых документов многое сделано и без количественного анализа, однако изучение по единой программе количественного анализа всех многочисленных документов одного конкретного общества или группы родственных обществ, относящихся к достаточно длительному периоду, дает макси­мальное приближение к реальной картине прошлого, поскольку возни­кает возможность изучения определенного явления по максимальному числу его признаков, особенно простейших.


Основная проблема – методы исследования массовых данных – имеет два аспекта: а) внешний, касающийся связи с другими видами источников, содержащих информацию, формирующую подход к иссле­дованию социально-экономического развития; б) внутренний, касаю­щийся системы описания и набора методов анализа. В его рамках имеется два подхода к соотношению «признак – исследуемое обще­ство».


  1. Анализ большого числа признаков малых естественных комп­лексов и суммирование полученных характеристик этих комплексов (напр., хозяйств) для получения общей характеристики конкретного общества.
  2. Анализ меньшего числа признаков на всей территории иссле­дуемого конкретного общества и на большом отрезке времени для той же цели.

При втором подходе среди исследователей существует два различ­ных взгляда на процесс выработки списка общих для всего общества признаков того или иного явления. Придерживаясь первого взгляда, исследователи как бы идут «сверху вниз», от общих понятий ко все более конкретным, к детальным признакам; придерживаясь второго взгляда – «снизу вверх», от формализованных описаний конкретных ситуаций к постепенному объединению во все более общие группы полученных вначале значений простейших признаков явления (и тем самым к восстановлению картины прошлого).


Остановимся кратко на первом аспекте, чтобы потом обратиться ко второму, основному. Связь с другими видами информации выдви­гает проблемы исследования сделанных в средние века обобщающих оценок, содержащихся в нарративных источниках, а также проблему исследования сборников нормативных правил или отрывочных упоми­наний о нормах прошлого, касающихся экономической сферы.


Рассмотрим соотношение сообщений историков прошлого и сведе­ний документов. Традиционный путь большинства историков XVIII в. (и ранее, при описании событий далекого прошлого) – воспроизведе­ние, с той или иной степенью переосмысления, выводов этих историков, опора на них. Сложился этот подход применительно к политической истории, а потом часто переносился и на сферу социально-экономиче­скую. В последнем случае нередко возникала скорее видимость пони­мания общей ситуации, чем реальное ее понимание. Чем далее разви­валась критика источников и сама история как наука, тем меньше это устраивало исследователей. Дефекты такого подхода к анализу со­циально-экономических проблем стали очевидными, когда началось широкое исследование не только иновременных, но и инокультурных нарративных и нормативных источников, составленных в средневеко­вых государствах Азии: многие обобщения, сделанные в прошлом в этих обществах и государствах, были совсем уже неприемлемы (в си­лу идеалистических философских концепций и т. д.) или непонятны современным исследователям, а религиозно-философская основа этих обобщений до сих пор еще во многом неясна. Автору представляется, что применительно к обществам, изучение которых началось сравнительно недавно, к обобщениям, сделанным в традиционной среде той или иной страны Азии, целесообразно обращаться лишь после воссоз­дания картины социально-экономического развития на основе анализа массовых фактов содержащихся в тексте деловых документов. Это относится даже к богато документированному китайскому средневеко­вому обществу.


Обратимся ко второй крупной разновидности «недокументальной» информации – сборникам экономических норм в различных юридиче­ских памятниках и отрывочным упоминаниям о таких нормах в нар­ративных источниках или документах. Эти нормы уже ближе к фактам, чем исторические повествования, поскольку уже и специализированнее сама задача составителя текста. Но (особенно это ясно на примере Индии, где положения юридического сборника «Артхашастра» очень слабо отражены в эпиграфических документах, и отчасти на примере Явы) обобщение практики экономической мыслью шло во многих стра­нах Азии путями, которые еще долгое время будут во многом непонят­ны. Результатом было значительное различие картин, полученных из проведенного раздельно анализа нормативных сборников, с одной сто­роны, и документов – с другой.


Таково, как представляется автору, соотношение роли массовых данных эпиграфики с данными других видов источников.


Основным, в случае количественного анализа, является второй аспект, внутренний, – система описания и методы количественного анализа той социально-экономической информации, которая массова в эпиграфических документах. Единичный простейший факт в социаль­но-экономических исследованиях недостаточен не по причине случай­ности или возможной недостоверности, а потому, что он допускает несколько различных интерпретаций (единичный случай купли-прода­жи, напр.). Нужна система таких социально-экономических фактов, в которой прослеживаются их связи, не заложенные в одном простей­шем факте (напр., «X дал землю У»). В этом отличие социальных исследований от исследований гражданской истории, для которой упо­минание о каком-либо событии в единственном дошедшем до нас тексте принимается без «проверки на массовость», если оно совместимо с нашим здравым смыслом и имеющейся информацией, и не опровер­гается критикой текста. А при социально-экономических исследованиях встает и проблема простоты отдельного факта, затрудняющей интер­претацию, а также проблема факта, бесспорно имевшего место, но очень редкого и потому не типичного для своего времени.


Основное и главное в количественном анализе — массовость со­циально-экономических документов. Разные внешние сведения о со­циально-экономической структуре, равно как и редкие упоминания в документах о сложных, уникальных социально-экономических явле­ниях, а также отрывочные сведения нормативного характера – все они должны исследоваться во вторую очередь, какие бы интуитивно кажущиеся верными готовые (!) древние обобщения они ни содержа­ли. Массовые данные в таком случае всегда наиболее важные, по­скольку выводы из их анализа помогают прослеживать связи общего характера. Такие выводы позволяют оценить надежность сообщений нормативных источников и общих характеристик структуры общества в нарративных источниках, степень искажения в сознании средневе­кового общества образов тех или иных объективно существующих яв­лений.


Определенный опыт применения количественных методов накоплен при изучении европейских документов эпохи средневековья. Но при изучении истории средневековой Европы количественным методам (а порой и анализу массового материала вообще) суждено до настоя­щего времени иметь по преимуществу вспомогательный характер, так как многое уже известно (или существует уверенность в этом). В основ­ном они применяются при исследовании ограниченных территорий, коротких временных отрезков, частных проблем. Общие реконструкции, типа проведенной К. В. Хвостовой редки1. Описанное положение опре­делило и выбор методики, и постановку задач, многие из которых, в том числе и общеисторического характера, имеют отношение только к фак­там европейского средневековья.


Целесообразно брать количественный анализ массового материала документов за основу социально-экономических реконструкций там, где он применяется для решения полного комплекса проблем социаль­но-экономической истории (пусть глубина при этом ограничена воз­можностями источников). В этом случае весь комплекс задач решается вначале на количественной основе. Применительно к малоизученным обществам невозможно сразу приниматься за анализ частностей; ис­следователь вынужден нарисовать себе общую картину, что легче сде­лать количественными методами.


Обращаясь к кругу конкретных проблем, связанных с применением количественных методов в исследовании средневековых обществ Азии, отметим, что это самый быстрый путь для включения исторического опыта этих стран в общую картину развития, поскольку количественно обработанный простейший материал по экономике максимально еди­нообразен в разных обществах (в отличие от форм духовной культуры, социальной организации и т. п.). Рассмотрим процедуру анализа массового материала, содержаще­гося в экономической документации, на фактах эпиграфики Юго-Восточ­ной Азии, региона, близкого тогда по численности населения и обра­батываемым площадям к Европе, региона, в котором формы социаль­но-экономической организации гораздо более разнообразны, чем в Индии или Китае.


Базой предлагаемых выводов является количественный анализ полных эпиграфических комплексов четырех стран (анализ всех эле­ментов текста был проведен для Явы, Кампучии и Тьямпы, анализ некоторых элементов текста – для Бирмы). Период – IV—XV вв., т. е. весь период существования экономической эпиграфики в Юго-Восточной Азии. В других странах ЮВА в эти века или не было клас­совых отношений (Филиппины), или не использовались «вечные» ма­териалы для деловых документов (Вьетнам), или эпиграфические памятники малочисленны (моны Центрального Индокитая, малайцы Малаккского п-ова, Суматры).


Основой количественных исследований массового материала эпи­графики является «роспись» целиком всего текста, точнее, его эконо­мической части. При этом, как показал опыт тысяч надписей четырех стран и двенадцати веков, 95% содержания этой части текста (кроме топонимов и имен собственных) весьма единообразны и, если даже не обладают частой повторяемостью, обязательно принадлежат к тому или иному классу составляющих «простейшее сообщение» (далее – ПС) элементов. Остальные 5% тесно связаны с текстом и описывают более сложные связи, о чем говорилось выше.


Роспись ведется после расчленения всей экономической части тек­ста, составляющей в нем естественную, легко выделяемую часть (далее именуется – текст), на «простые надписи». «Простая надпись» имеет конкретного дарителя или группу дарителей, совершивших еди­новременное дарение. Многие документы, особенно на камне, содержат серию разновременных дарений одному объекту, т. е. несколько «про­стых надписей», или же упоминают о предшествующих дарениях, и эти упоминания также рассматриваются как «простые надписи». «Простые надписи» делятся на ПС, имеющие форму единообразно построенных высказываний, состоящих из последовательно располагающихся Субъекта, Отношения, Объекта, Предмета (отношения) и Обстоятель­ства (отношения) (далее — Суб., От., Об., Пр. и Обст.). Каждому ПС соответствует только один Суб., один Пр. и т. д.; тем самым групповое единовременное дарение трех лиц – это три ПС. «Простейшая надпись» обладает также несколькими формальными характеристика­ми: время, место, язык текста, материал надписи, сохранность текста. При помощи элементов-признаков мы единообразно описываем типы ПС, образованные различными сочетаниями элементов. Список значений каждого признака-элемента или его видов – список всех слов текста, обозначающих (с указанными ниже поправками) Суб. и т. д. При этом текст не искажается дополнениями, так как схема «простей­шего сообщения» (СПС) содержит те же категории, что и исходный текст (далее – ИТ). Но часть информации, как уже говорилось, не входит в СПС в силу своей сложности и, как установлено, малочис­ленности; она помещается в Примечании (далее – Прим.) (это – различные формы объединения в одном действии нескольких видов Суб., отождествление автором текста разных форм владения и т. п.). На­сколько объективна грань между Обст. и Прим. (для остальных эле­ментов различение несложно)? Она определяется чисто количественно; если данное слово (или группа грамматически связанных слов) встре­чается часто, т. е. чаще некоторого определенного числа, и в опреде­ленных контекстах – это Обст. В Обст. зачисляются также выраже­ния, которые хотя и редко встречаются, но терминологически или по экономическому смыслу сходны с каким-либо выражением, уже при­нятым за Обст. (напр., частое «как необлагаемое владение» и редкое «как необлагаемое владение класса ганджаран»). Список Обст. может постепенно расти за счет набирающих частоту Прим. Но бывает это, как показывает эксперимент, достаточно редко. Список Обст. оказался достаточно коротким во всех страновых массивах, причем он почти не пополнялся из Прим. — при отнесении к Обст. важен также учет образующих родственные группы видов формулировок Обст. в срав­нении с бессистемным списком Прим. И, что очень важно, Примеча­ний – мало, поскольку в массовых документах единообразие и обще­понятность – обязательное условие. В яванской и кхмерской эпигра­фике лишь около 5% СПС имеют Прим.


Число Прим. несколько возрастает при усложнении содержания документа. Вообще, проблема различения, с одной стороны, усложне­ния документа, детализации описания в нем, с другой – усложнения самих отношений – очень сложна. Тем более, что оба процесса услож­нения связаны в большинстве случаев между собой (длительное усложнение отношений при сохранении исходной формы документа – явление маловероятное). Огромную роль играют языковые формули­ровки ИТ, которые не должны расчленяться исследователем; если одно древнеяванское слово означает «освободить от налогов», то это слово с его сложным смыслом будет рассматриваться как определенный осо­бый вид Отн., и Пр. в этом ПС будет отсутствовать. Если же после «освободить от налогов» будет стоять в ИТ название налога (напр., «титибана»), то «титибана» попадает в графу Пр. При анализе Отн. соответствующее слово будет отнесено к группе видов «иммунитет» в обоих случаях, только в первом случае – «без детализации»; во втором – «с детализацией»; эти разные явления могут исследоваться отдельно. Правилом можно считать то, что анализу СПС предшествуют два этапа:


А. Анализ формальных признаков текста в целом.


Б. Анализ элементов ПС по отдельности.


На обоих этапах в первую очередь учитывается то, что мы знаем о гражданской истории данного общества в исследуемый отрезок сред­невековья и о его традиционной социально-экономической структуре в конце ее существования, в XVIII—XIX вв., как она описана этногра­фами и экономистами. Отрывочные сведения о социально-экономиче­ском устройстве интересующего нас общества, которые содержатся в созданных им нарративных и нормативных источниках, как и обоб­щения современных исследователей, сделанные на базе отдельных до­кументов, или по аналогии, или на базе общего обзора, привлекаются во вторую очередь.


Рассмотрим этап А. В число формальных признаков текста в це­лом входят: время создания надписи (и ее частей, если они есть), место обнаружения (воздвижения), язык ИТ, материал надписи, ее сохранность, а также — оригинал она или копия. Эти простые бес­спорные характеристики дают огромное количество новых сведений об оставивших документы обществах, даже об их политической истории, не говоря уже о социально-экономических процессах. Примером могут служить выявленные для кхмерского и яванского государств периоды полного прекращения экономической активности (оцениваемой через объем перераспределения земель), когда в ранее отличавшемся боль­шим числом дарений земли и прочего, часто столичном, районе на века прекращалось перераспределение земель; оттуда долгое время не ис­ходили никакие сведения в виде документов, хотя через несколько веков они порой появлялись вновь. Нередко в рамках времени суще­ствования в данной стране эпиграфики она так и не возрождается в таком районе. Сведения о событиях гражданской истории из таких районов продолжают поступать. К XVIII в. мы видим во всех таких районах ЮВА многочисленное крестьянское население, явно давно там живущее. Следовательно, причиной исчезновения эпиграфических до­кументов не были истощение почв и уход населения. Остается предпо­ложить прекращение раздач земли духовенству в определенных райо­нах. Что же касается общего упадка «деловой эпиграфики», то она связана с изменением имущественного статуса духовенства новых, рас­пространившихся с XV в. религий и с тем, что основным аккумулято­ром земель все больше становятся в ЮВА с того же XV в. мелкие светские нетитулованные феодальные владельцы, чьи права фиксиро­вались не на вечных материалах, а проще – на пальмовых листах, часто – в виде полуграмотных записок, фиксирующих разговорные обороты речи и прочее (закладные бирманских крестьян XVIII в., ис­следованные А. С. Агаджаняном)2


Некоторые аспекты указанных процессов возникновения зон отсут­ствия экономической активности («спящих провинций») были иссле­дованы в нашей литературе применительно к Кампучии, Бирме, Яве.


В этой же связи исследовались этапы «владельческого освоения» (т. е. распространения отношений классового общества на ранее доклассо­вые соседние крестьянские районы, населенные представителями того же этноса), уточнялось реальное значение рангов и титулов. Эти и другие выводы вытекают из анализа простейших признаков эпиграфического массива. Закономерности такого рода становятся заметны уже при небольшом количестве надписей, меньшем, чем счи­тается необходимым для прослеживания закономерности при помощи выборочного анализа. Иными словами, в этой сфере (земельные отно­шения) случайные отклонения от нормы, при принятой нами степени подробности описания, были ниже, чем нормальные отклонения от средней.


Обратимся к этапу Б. Огромную роль как при анализе массива в целом, так и при анализе СПС играет .предшествующий анализ от­дельно каждого из элементов ПС. Элемент рассматривается как при­знак с устанавливаемым по тексту списком значений (видов элемента). Список значений каждого элемента-признака – это список видов (Суб. и др.), он пополняется по мере росписи ИТ в хронологическом порядке (тем самым уже в ходе росписи ИТ можно приблизительно устано­вить, доля каких видов растет, каких – падает, какой вид вытесняет другие или другой). После завершения росписи список видов-значений признака перестраивается по терминологическому родству названий видов, складываются группы видов. Напомним, что вид – это термин или устойчивое сочетание двух, редко трех терминов, могущий само­стоятельно выполнять роль элемента ПС; самостоятельно встретив­шийся термин, ранее наблюдавшийся лишь в устойчивых сочетаниях, образует новый вид. Внутри групп виды распределяются при исследо­вании по времени функционирования (ранние, встречающиеся в тече­ние всего периода, поздние). После упорядочения групп проводится анализ пространственно-временных характеристик видов и групп ви­дов (Суб., затем – Отн. и т. д.); при этом в анализе, например, Суб. совершенно не учитывается на этом начальном этапе исследования их сочетаемость с теми или иными видами Отн., Об. и др.


Эксперименты показали, что число видов, составляющих каждый элемент и достаточных для описания соответствующего аспекта аграр­ной экономики, колеблется от 40 до 100 для отрезков времени в семь-восемь столетий. Число это представляется достаточно малым и выте­кает, видимо, из природы владельческих документов, нуждающихся в единообразии, и из устойчивости аграрных отношений в исследуемых обществах в IV—XV вв., стоящих на стадии ранних и развитых фео­дальных отношений.


В первую очередь после выделения видов и групп видов (и под­групп видов, если они есть) оценивается их массовость: а) по числу упоминаний в СПС; б) по числу надписей, в которых упоминается дан­ный вид данного элемента. Второе число меньше первого или равно ему, его целесообразнее использовать при анализе пространственно-временных характеристик того или иного элемента вне связи с дру­гими, поскольку подробность надписи (т. е. число СПС в одной надпи­си) – величина, как показал эксперимент, непостоянная. Она обычно невелика в начале исследуемого времени, в начале существования «деловой эпиграфики» и растет в дальнейшем; но в одних случаях она в конце периода существования «деловой эпиграфики» становится мак­симальной (напр., на Яве в XIV—XV вв.), в других — падает (напр., в Камбуджадеше в XII—XIII вв.). Необходимо указать, что отнесение видов к тому или ному элементу ПС (напр., к Суб.) определялось для большинства видов их местом в СПС, но не для всех. После разнесения большинства видов по элементам в зависимости от места в СПС список видов каждого элемента пополнялся за счет видов, терминологически или по смыслу родственных уже попавшим в список видам, но стоящих на иных местах в СПС. Внутри терминологически родственной группы видов подав­ляющее большинство видов стояло всегда на одном и том же месте, на месте определенного элемента, ПС; проблема – куда, к какому эле­менту отнести целую группу родственных видов – не возникала. Уста­новив (в рамках этой процедуры), что большинство лиц, упоминаемых на месте Суб., относится к числу светских, а большинство лиц или организаций, стоящих на месте Об., относится к духовенству, мы всех светских лиц рассматриваем в качестве Субъектов, а все духовенст­во – в качестве Объектов. При этом в число Суб. попадают, хотя и в ничтожном количестве, и представители социальных светских низов, не совершавшие дарений, а выступавшие в качестве Объектов или даже Предметов, а в Об. – категории представителей духовенства, достаточно часто совершавших дарения сами.


При одних и тех же видах Отн. может иметь место появление видов, отнесенных к одному из элементов, на месте другого (вид из списка Суб. на месте Об. и т. п.). Большинство видов, входящих в со­став Суб., Об. и Пр., никогда не оказывается в такой ситуации на «чужом» месте, с достаточно многими это происходит редко, некото­рые – в большинстве случаев, и многие – всегда. Это явление обо­значается словом «инверсия». Инверсией не считаются случаи, когда сам характер Отн. (таких Отношений – очень немного) предполагает обмен местами Суб. и Об. (напр., вместо обычного «Монарх дал землю такому-то» появляется редкое «Такой-то получил землю от монарха»). Инверсия всегда, в наших экспериментах, касалась лишь меньшей ча­сти видов и при этом обычно лишь на определенных этапах исследуе­мого времени. Она не мешала реализации «логического принципа» сведения видов в список того или иного элемента. Наоборот, подвер­женность инверсии помогала выделить специфические совокупности видов внутри элемента, подверженные инверсии в определенные пе­риоды исследуемого времени или постоянно; они часто обладали и другими общими чертами. Инверсия дает интересные характеристики отдельным периодам. В основном сказанное касается инверсии из Суб. и Об. и обратно, в меньшей степени – в Пр. и редко – в Обет. Отн. инверсии почти не подвержено. Инверсия связывает между собой не все элементы, что дает еще один критерий проверки объективности выделения элементов в ПС.


Инверсия есть следствие двух разных процессов, один из которых связан с эволюцией исследуемых обществ, другой – с изменением описательных возможностей избранной этим обществом системы опи­сания аграрных отношений. В первом случае инверсия показывает, как социально активные группы дарителей земель со временем, напри­мер, прекращают дарения или даже становятся Пр. дарения сами. Это – случай изменения лицами, обозначаемыми термином данного вида, своего социального статуса. Но если инверсия охватывает боль­шую часть списка видов у разных элементов, если одновременно появ­ляются в достаточно большом количестве новые виды в разных эле­ментах, не родственные уже известным видам, а старые виды в доста­точно большом числе или инверсируют, или исчезают, то это говорит об исчерпании описательных возможностей принятой ранее данным обществом системы описания. Это значит, что созданная обществом в начале эпохи функционирования документов система описания (для исследователя это – ранние ИТ) постепенно утрачивает способность обслуживать данное общество, что начался переход к новой системе. Об этом сигнализируют появляющиеся одновременно: массовая инвер­сия и массовое исчезновение распространенных видов. Существенно, что явление это, будучи важной характеристикой эволюции изучаемого общества, прослеживается при помощи формальной процедуры. Пока рано давать оценку такому явлению, как исчерпание описательной спо­собности. Но уже сейчас можно сказать, что такое исчерпание проис­ходит неодновременно у разных элементов, что временные рамки инверсированных систем описания до перехода к новой системе – несколько столетий, что рекомбинация исходных элементов позволяет обществу описывать новые формы аграрных отношений без заметного изменения списка видов. Когда же начинается исчерпание описатель­ных возможностей системы, то основное в изменении формы документа происходит где-то до начала массовой инверсии. Начало такого исчер­пания, возможно, отражается в увеличении подробности текста и в па­раллельном увеличении числа видов. Наиболее тонким механизмом описания аграрных отношений яв­ляется анализ сочетаний элементов, анализ СПС. Сложность содер­жащихся в документах комбинаций элементов и относительное обилие разновидностей СПС делают именно в этой части особо насущным использование ЭВМ. Тут мы вступаем в сферу конкретики аграрных отношений, что лишь частично имело место при анализе элемента Отн. Казалось бы, что число сочетаний элементов, составляющих СПС, должно быть чрезвычайно велико, но эксперимент показал, что это не так. Доля повторяющихся СПС очень велика, неизмеримо выше пред­полагаемой при случайном сочетании видов различных элементов в СПС. Дело в том, что большинство СПС – это формулы или их реально применявшиеся в практике части: повторы в такой ситуации обязательны. В то же время это не цитаты из нормативных текстов, а реально действовавшие в обществе нормы, данные в документах в своем практическом, обычно – элементарном – выражении. Они уже сами по себе характеризуют общество и определенные этапы его развития. Устанавливая связи СПС в одном документе, исследователь получает еще более сложные разновидности реально существовавших экономических отношений. Примером может служить прослеживание формирования социальной группы панджи (мелкий феодальный слу­жилый землевладелец) и священнослужителей-землевладельцев на Яве в XII—XIV вв.


Следующий этап – сопоставление полученных характеристик об­щества с данными эпиграфики, не подвергающимися количественному анализу, о которых говорилось выше, а также с данными нарративных и нормативных источников, с этнографическими данными и т.п. В со­вокупности они дают описание того или иного общества, но фундамент, при анализе социально-экономического устройства ранее не изучав­шихся в этом плане средневековых обществ, составляют, если они есть, массовые простые сведения документов, для обработки которых наилучшими представляются количественные методы.


Во второй половине 60-х годов началось исследование основных характеристик эпиграфических массивов, начался их критический ана­лиз; ряд конкретных вопросов истории средневековой Юго-Восточной Азии стал освещаться на основе соответствующим образом обработан­ных данных эпиграфических документов. Такого рода работы велись автором, С. В. Кулландой, Г. Г. Бандиленко. Все они используют количественные методы анализа исторических текстов; результаты ра­бот и некоторые особенности такого вида количественного анализа уже были описаны3; разрабатывались также частные проблемы мето­дики количественного анализа эпиграфического материала4.


Наиболее прост и наиболее разработан анализ простейших при­знаков документа, слабо или совсем не связанных с точным его пере­водом или даже с переводом вообще. Это – анализ распределения массива надписей по времени, месту, языку, материалу надписи, со­хранности, а также копия она или оригинал, и связи полученных харак­теристик между собой или со столь же простыми характеристиками ландшафта, особенностей сельского хозяйства, климата и пр. Такие исследования по средневековым государствам Бирмы, Кампучии и Индонезии дали неожиданно много новых выводов, объяснили ряд не вполне понятных процессов широкого масштаба, таких, как противо­поставление двух центров бирманской государственности в XI–XIV вв., перемещение центра политической активности в пределах проживания яванцев, причины расцвета и упадка столичного района империи Камбуджадеша и много других. Работы такого плана появлялись с сере­дины 70-х годов5


Особым направлением можно считать сопоставительный анализ массовости и взаимовстречаемости социальных детерминативов в сме­няющие друг друга эпохи, эволюцию степени детализации тех или иных понятий и др6. К нему примыкает анализ антропонимических комплексов7. Более сложным является комплексный анализ основных элементов содержания экономических разделов эпиграфических доку­ментов, в ходе которого выявляются ведущие формы в аграрных отно­шениях в разные периоды в отдельных странах или регионе в целом, смена основных агентов таких отношений и т. п.8 Наблюдения над ведущими формами позволили установить ряд общих для региона черт, а также факт развития в IX – XIV вв. в одном направлении у основ­ных обществ Юго-Восточной Азии, приблизительно синхронно прошед­ших .основные этапы развития аграрных отношений, в ходе которых усиливалась зависимость общинников и параллельно, но лишь до опре­деленного предела, усиливалась центральная власть, точнее, ее пози­ции в сфере эксплуатации, начавшие ослабевать в XIII—XV вв. На базе анализа такого рода написаны очерки социально-экономического развития кхмерского общества в VII—XIII вв.9 Исследовались такими методами и международные контакты, отразившиеся в заимствовании социальных терминов в рамках контактов народов внутри Юго-Восточ­ной Азии10. Помимо этого данные эпиграфики, после количественной оценки, использовались для проверки других источников11.


В настоящее время продолжаются исследования по кхмерской, бирманской, тьямской, яванской и малайской эпиграфике, начато изуче­ние эпиграфических памятников Вьетнама.



1 См.: Хвостова К. В. Особенности аграрно-правовых отношений в поздней Византии (XIV–XV вв.). Историко-социологический очерк. М., 1968.
2 См.: Агаджанян А. С. Деревня и провинциальное чиновничество в доко­лониальной Бирме. Дипл. работа (рукопись). ИСАА при МГУ, 1981.
3 См.: Деопик Д. В., Добров Г. М., Кахк Ю. Ю., Ковальченко И. Д. (руководитель) и др. Количественные и машинные методы обработки ис­торической информации. М., 1969; Докл. конгресса, XIII международный конгресс исторических наук. М., 1973, т. 1, ч. 2; Деопик Д. В. Некоторые принципы построе­ния формализованных языков для исследования исторических источников. — В кн.: Количественные методы в гуманитарных науках. М., 1981.
4См.: Деопик Д. В. Проблемы методики исследования эпиграфического комп­лекса применительно к задачам социально-экономического анализа (на материале бирманской эпиграфики). – Вести. Моск. ун-та. Сер. 13. Востоковедение, 1977, № 2.
5 См.: Деопик Д. В. Эпиграфика и карта. – В кн.: Карта, схема и число в этнической географии. М., 1975; Кулланда С. В. Взаимодействие географических и экономических факторов в развитии традиционного малайского общества. – В кн.: Карта, схема и число в этнической географии. М., 1975, Моск. филиал Геогр. о-ва СССР, с. 17–22; Кулланда С. В. Некоторые особенности санскритской эпиграфики Явы (опыт количественного анализа). – В кн.: Санскрит и древнеиндийская культу­ра. М., 1979; Деопик Д. В., Кулланда С. В. Простейшие признаки яванского эпиграфического массива VII — начала Х в. как источники по истории раннесредневековой Явы. – В кн.: Этническая история народов Восточной и Юго-Восточной Азии в древности и средние века. М., 1981.
6 См.: Деопик Д. В. Типы социальной терминологии кхмеров (VI—XIII вв.), – В кн.: Проблемы типологии в этнографии. М., 1979; Кулланда С. В. Принадлеж­ность к общине как социальный знак (на материале древней Явы). – В кн.: Обы­чаи и культурно-дифференцирующие традиции у народов мира. М„ 1979; Бандиленко Г. Г. Власть и титул монарха в Сингасари и раннем Маджапахите (к ана­лизу санскритских и яванских детерминативов). – В кн.: Региональная и истори­ческая адаптация культур в Юго-Восточной Азии. М., 1982.
7 См.: Деопик Д. В. Корпус имен рабов и представителей других категорий личнозависимых в Камбодже V – VIII вв. (по данным эпиграфики). – В кн.: Эпи­графика Восточной и Южной Азии. М., 1982.
8 См.: Кулланда С. В. Некоторые аспекты отношений общины и государ­ства на Яве (1 тыс. н.э.). – В кн.: Региональная и историческая адаптация куль­тур в Юго-Восточной Азии. М., 1982.
9 См.: Деопик Д. В. История Кампучии, разд. 1. М., 1981.
10 См.: Деопик Д. В., Кулланда С. В. Средневековая социальная терми­нология как свидетельство межэтнических контактов в Юго-Восточной Азии. – Тез. докладов, XIV Тихоокеанский научный конгресс. Комитет L, т. II. М„ 1979.
11 См.: Деопик Д. В. Народная хронологическая традиция как исторический источник (по материалам средневековой Бирмы). – В кн.: Математические методы в исторических исследованиях. М., 1972.


*Опубликована в Вестник Московского Университета, серия Востоковедение, М. № 4, 1983, с. 43 – 53


 
Файлов нет. [Показать файлы/форму]
Комментариев нет. [Показать комментарии/форму]