Вход:  Пароль:  
EAstudies.ru: Публикации/ДВДеопик/КультурныеОчаги ...
Home Page | Каталог | Изменения | НовыеКомментарии | Пользователи | Регистрация |

Д.В.Деопик

Центральная и южная части Восточной и Южной части Восточной Азии как культурные очаги во II – I тысячелетиях до н.э.


Данные по истории южной части Восточной Азии II тысячелетия до н.э. – почти исключительно археологические: только в небольшой степени это результаты лингвистических исследования и анализа мифов. В III тысячелетии до н.э. в центре Восточной Азии мы видим небольшое пятно просоводческой цивилизации Яншао, более отсталой, чем культуры расписной керамики центрального Индокитая. На севере Восточной Азии нет крупных земледельческих очагов. Юг Восточной Азии культурно примыкает к индокитайскому очагу (Gorman,1971; Solheim II,1968; Sorensen, 1963) и к кольцу протоиндонезийских культур (см. ниже) вокруг Южного моря (наиболее раннее название Южно-Китайского моря). Расширение на несколько большую территорию в период Луншаня так и не превратило это яншаоское пятно в зону родственных культур наподобие Месопотамии, оно лишь немного расширилось в широтном направлении. Синхронные Луншаню и более поздние рисоводческие культуры Янцзы и района южнее ее были периферией индокитайского рисоводческого очага (Лин Жуйсян, 1958; Ся Най, 1972) 1; зоны контакта центра и юга захватывала лишь прибрежные районы, чужие для луншаньцев.


В середине II тыс. до н.э. на основе точечного очага просоводства возникает первый очаг культур бронзового века в долине Хуанхэ. Получив металл, как видно по анализу форм основного орудия производства – кельта из индокитайского очага, носители луншаньской культуры и их преемники сделали с его помощью больший рывок вперед, чем население Индокитая, открывшее использование металла, и вероятные передатчики изобретения – насельники Сычуани. Причина этого проста: как и везде, высокие цивилизации металла возникли не там, где его много, а там, где его применение дает максимальный эффект – в долинах крупных рек с широкими возможностями земледелия. Долины больших рек Юго-Восточной Азии не стали такими очагами (хотя и там земледельцы использовали металл) потому, что культура риса требовала в долинах больших рек ЮВА создания сложных сооружений, появившихся значительно позже. До этого там были небольшие ирригационные сооружения на маленьких реках с соответствующими медленными темпами социального развития.


Итак, сочетание возможностей интенсификации сельскохозяйственного производства и металла привело к рывку в экономическом и социальном развитии на средней Хуанхэ (в Яншао такого рывка не было) по сравнению с индокитайским центром (Нан Нок Тха и др.2). Что же касается периферии этого центра (долин Янцзы и Сицзяна), то население бассейна средней Хуанхэ обогнало их еще быстрее.


При всем том цивилизация эпохи бронзы до середины II тыс. до н.э. была скорее всего повсеместно доклассовой, да и позднее, по меньшей мере до создания письменности, оставалось таковой даже в самых развитых районах средней Хуанхэ. Но и после возникновения иньской цивилизации с ее письменностью, искусством и т.п. она продолжала оставаться точкой, с незначительным импульсом возможного действия; никакого влияния на бассейн Янцзы она не оказала. Как видно по данным археологии, он продолжал оставаться в культурном и экономическом отношениях частью “прото-Юго-Восточной Азии” (Чэн Гунси, 1957; “Као гу”, 1961) 3. Кстати, именно там, ранее бассейна Хуанхэ появились триподы с архаичными сплошными ножками; впоследствии только этот вид триподов мы видим в культурах Янцзы III – II тыс. до н.э. Мало того, есть все основания предполагать, что во второй половине II тыс. до н.э. именно население бассейна Янцзы (судя по данным П.Бенедикта, предки таи пришли со средней Янцзы) (Bentdict, 1967, 275–336) обогатило жителей среднего течения Хуанхэ сведениями об искусственном орошении, без чего невозможно рисоводство, ознакомило их с культурой риса (Чеснов, 1972, 113–117) а впоследствии – с плужным земледелием. При этом тип экономики на Хуанхэ долгое время оставался принципиально иным, и это нашло отражение в источниках – болотистые рисоводческие долины на Янцзы, где жили цзяочжи (древнейшее название жителей бассейна Янцзы), относились, по принятой у древних китайцев классификации, к последней девятой, категории обрабатываемых земель – “сильно заболоченным” (Dао Duy Anh, 1956, 20). Классификация, естественно, основывалась на нормах просоводческого хозяйства долины Хуанхэ, с ее большой ролью суходольных посевов.


В бассейне Янцзы и южнее нет и бесспорных следов влияния Раннего Чжоу; встречающиеся здесь изредка архаические бронзовые изделия обладают иногда следами чжоуского влияния, но настолько слабым, что отнести их к определенному периоду Чжоу никто практически не берется. Вначале, до рубежа 50 – 60-х гг., археологи КНР вели на Янцзы и Сицзяне довольно широкие раскопки, но они дали весьма незначительные результаты, если иметь в виду попытки сближения этих районов с севером. Поэтому, возможно, в дальнейшем раскопок и публикаций становилось все меньше, что особенно касается Сычуани, района во многих отношениях ключевого. Культура на рубеже II – I тыс. до н.э. в бассейне Янцзы (типа Лянчжу). (Синь Чжунго ды каогу шоуху, 1961) – это культуры раннего металла, как и везде континентальной “прото-Юго-Восточной Азии” в то время (Деопик, 1974; Sullivan, 1956).


Подытоживая данные по II тыс. до н.э., отметим, что все контакты цзяочжи с севером ограничивались передачей металла в первой половине II тыс. до н.э., когда влияние шло с юга на север. В середине этого тысячелетия бассейн средней Хуанхэ обогнал Янцзы и Индокитай. Здесь на очень ограниченной территории возник очаг раннего классового общества с монархической властью, письменностью, резким имущественным расслоением. Естественно, этот очажок не имел связей с югом, влиять на него не мог и не влиял. Не изменилось это положение и тогда, когда очажок чуть расширился за счет чжоусцев; впрочем, их возможности культурного воздействия в XI-IX вв. до н.э. общепризнанно невелики (Очерки истории Китая, 1959, 26–54; Симоновская, Эренбург, Юрьев, 1956).


А в бассейне Янцзы, так и не связанном еще в то время с Хуанхэ, шли важнейшие процессы, вследствие которых здесь возникло несколько крупных государств, “вдруг” появившихся на исторической арене, здесь китайская историческая традиция охватывает только времена с середины IX в. до н.э. Поэтому о точной дате их возникновения науке пока еще ничего не известно, по крайней мере до широких исследований, с которыми в КНР не торопились и не торопятся. Пока для исследования можно использовать данные поздней местной традиции, типа тех, о которых уж сообщалось в нашей литературе в связи с “У Юэ Чуньцю”, или по спискам имен правителей царств эпохи Чуньцю и традиционным датам появления тех или иных царств (Legg, 1872, vol. V, pt 1, Предисловие, 102–111). Обе эти группы данных говорят о возникновении здесь до IX в. до н.э. местных династий, состоявших из правителей с некитайскими именами (в разной степени отличавшимися от имен правителей хуаских государств), особенно на ранних этапах, и имевших свои династические мифы (Деопик, 1972, 208–217 ). К этому надо добавить описанную китайцами систему верований цзяочжи (поклонение крокодилу-дракону и водоплавающим птицам) (Dao Duy Anh, 1956) и уже указанные фундаментальные особенности экономики.


В IX в. до н.э., после почти полной мглы XI-X вв., на месте Чжоу возникает много государств. И на юге возникает много государств, к VIII в. до н.э. уже плотно покрывших бассейн среднего и нижнего течения Янцзы. Они появились в источниках практически одновременно с большинством чжоуских “наследников” на правобережье Хуанхэ, но происхождение их не ясно. Поздние генеалогии в ханьских источниках (”У Юэ Чуньцю” 1937, 123–161) искусственны и явно спорят с местным стремлением к самостоятельному выведению южных монархов от местных богов (легенда о Юе). Более надежный источник – списки правителей (Legg, 1872, vol.V, pt.1, Предисловие, 102–111) – показал, как уже говорилось, что у всех южных правителей, особенно в VIII-VI вв. до н.э., были варварские имена (или имена, составленные по варварскому принципу). А эти списки – важнейший из реальных источников древности.


Очевидно, что с VII в. до н.э. развивающееся классовое общество все новых государств на юге воспринимало культуру хуа. Но это была элитарная культура, сравнение с влиянием эллинской культуры здесь не может быть полным. Имеется несколько причин, обусловивших верхушечный характер восприятия на Янцзы хуаской культуры (помимо того, что последняя была верхушечной для самих ее носителей) (Карапетьянц, 1977).


Возможно, восприятие всего хуаского в течение столь длительного времени только верхними слоями общества без распространения “вниз” было следствием иного социально-политического характера рисоводческого общества “прото-Юго-Восточной Азии” с его общиной и иными институтами. Иными словами, хуа не могли дать многого низам южных государств, поскольку у тех было все иное.


В этом отличие данной ситуации от северопричерноморской, например, где археологически прослежено влияние эллинской культуры на все слои общества, в том числе и на его основную часть – трудовое население, перенимавшее виды хозяйства, приемы кладки стен, использовавшие греческое масло, вино, посуду, украшения, оружие. К сожалению, мы не имеем в таком же объеме данных по археологии бассейна Янцзы и Сицзяна древнее их название – Цзяншуй и Янко). Есть лишь данные по материальной культуре господствующего класса в позднем Чу (Чанша) (Чанша фа цзюэ бао гао, 1957) и отдельные погребения знати эпохи Чжаньго. Этого очень мало. Ханьские погребения близ больших городов и в дельтах – это также погребения членов правящего класса, а не основной массы населения (Jance, 1947;1951).


При наблюдении за распространением хуаской культуры в первой половине I тыс. до н.э. “извне”, в данном случае из бассейна Янцзы, ясно видно, что это было не распространение каким-то маленьким народом своей общей для верхов и низов культуры на другие народы (особенно на их господствующий класс), как это было с греками и римлянами, а нечто иное. В данном случае распространялась культура только господствующих классов (отсюда известное в китайской культуре равенство понятий: “человек власти” – “человек культуры”) – крупного конгломерата родственных, но не одинаковых государств бассейна нижнего и среднего течения Хуанхэ. Господствующий класс этих двух – трех десятков больших и малых государств также не был един по степени принятия той из Инь и Западного Чжоу идущей культуры, непосредственными носителями которой были лишь пять-шесть государств на правобережье среднего течения Хуанхэ.


До II в. до н.э. эта верхушечная культура конгломерата государств была весьма гибкой, что отражено во всех источниках того времени как борьба различных учений (Позднеева, 1967, 5–42); это обусловило успешное включение в конгломерат все новых земледельческих народов с их господствующими классами. Подключение к высокой исходной культуре изменяла и самое эту культуру (достаточно представить себе роль Юга в эпоху Чуньцю и ранее).


К III – II вв. до н.э. удобные для земледелия районы в непосредственной близости к исходному центру древней цивилизации предков китайцев были исчерпаны. Начались экономически необоснованные для того времени попытки расширить государственные границы за пределы территории китайской культуры (тем более за сравнительно узкие пределы древнекитайского этноса) – во Вьетнам, в Корею. Параллельно заметно исчезала гибкость культуры, ослабевала борьба кардинальных идей; возрастали охранительные функции культуры, возникала “обращенность назад”, окончательно оформившаяся во времена Чжу Си.


В I тыс. до н.э. господствующий класс указанного конгломерата осознал роль культуры как фактора политического единства; это обусловило внимание к “высокой культуре”, стремление воздействовать на нее и подчеркивать ее роль. Все это стало особенно заметно после II в. до н.э. Необходимо отметить, что в китайской культуре слаб чисто этнический акцент (в отличие, скажем, от греческой или французской культур, как понятий и т.п.): она находится где-то между понятиями “русская (французская и т.п.) культура” и “европейская культура”. Возвращаясь к проблеме взаимоотношений на элитарном уровне до II в. до н.э., укажем на чуские оды, юэскую музыку, уское ремесло и пр.; аналогичные взаимодействия более высокой культуры одного общества с культурной элитой менее развитого часто бывали плодотворны. История таких контактов в эти века в Восточной Азии знает более равноценный обмен – имеются в виду известные указания на то, что законы в 621 г. до. н.э. были “собраны у (нехуаского народа) Е” и применены у хуа (Legg, 1872, ч.1, 242–244; ч.2. 729–732; см. также: Очерки истории Китая, 1959, 46–47).


В рамках этих культурных контактов на высших уровнях еще нет ассимиляции в ее более позднем смысле, что впрочем, общеизвестно. Как и в истории Греции (до возникновения Римской империи), распространение этой верхушечной культуры не влекло за собой политического объединения, а его и не могло быть. Оно только подготавливалось, в том числе и за счет культурного уравнения, которое само шло и тут и там только в приблизительно равных по уровню экономического развития районах (в иных плодотворные культурные контакты в любом древнем обществе маловероятны). Не могло быть политического подчинения и потому, что само общество хуа еще не выработало своего центра. Так обстояло, насколько можно судить, дело в сфере культуры.


Как складывались государственные отношения в середине I тыс. до н.э. и позже?


Если Чуньцю было временем втягивания в социально-экономическую систему государств правобережья среднего течения Хуанхэ из северных сильных соседей – Ци и Цзинь, то Чжаньго было временем налаживания контактов с наиболее развитыми государствами бассейна среднего и нижнего Янцзы, постепенно консолидировавшимися вокруг Чу. V век до н.э. – “век Юга”: Чу, У и Юэ.


Юэ, разбив У, часть его земель (западные, континентальные районы) отдало Чу, а само устремилось вдоль берега на север, к Шаньдуну. В то же время народ юэ, судя по данным археологии, уже жил на побережье к югу вплоть до дельты Хонгха (Красной реки). В середине I тыс. до н.э. юэ – носители приморской цивилизации; их движение на север – движение вдоль берега, где после подчинения мелких государств (наследников Цзюй и др.). Юэ встретилось с Ци – единственным сильным государством к северу от Юэ. С ним и началась у Юэ борьба за восточную часть правобережья бассейна Хуанхэ. Возможно, юэсцы опирались на сильный флот, о чем есть свидетельство в их искусстве – частое изображение боевых кораблей с воинами и командирами, с казнью пленных на борту, с командованием при помощи барабанов и пр. Есть аналогичные изображения и у других южных государств; хотя они сделаны в другой манере, но корабли очень схожи. Чу, не стремясь к побережью, пошло прямо на север, через древнюю зону контактов к северу от озера Дунтинху, захватив, наконец, после двухвековой борьбы, небольшие, но сильные государства Чэнь и Цай.


Оба южных гегемона – Чу и У вышли в долину Хуанхэ, каждый своим путем и своим способом (Деопик, 1974). Главы хуаских государств, наследников чжоуской социальной и экономической традиции, должны были выбирать между Цинь на Западе и гегемонами с Янцзы и выбрали сравнительно отсталое Цинь; выбор выразился в нежелании бороться с Цинь под главенством Чу. Возможно, социально ощущалась опасностью конкуренции более развитых (чем Цинь) государств бассейна Янцзы, невозможность, в отличие от Цинь, их полного слияния с территорией долины Хуанхэ. Это коллективное социальное ощущение оказалось верным – даже в условиях политического господства в позднейших империях долины Хуанхэ государства долины Янцзы, когда они входили в состав китайских империй, всегда оставались вторым центром притяжения в империи, порой – основным центром. Платой за территориальные приобретения на Юге стала утрата моноцентричности китайских империй, унаследованная и Китаем XX века с его постоянным противопоставлением Севера (Хуанхэ) и Юга (низовья и среднее течение Янцзы и Сицзяна).


Юэ было особенно сильно в V в. до н.э., крупные территориальные захваты оно осуществляло еще в 415 и 414 гг. до н.э. Даже после перенесения столицы на север, в завоеванный Шаньдун, Юэ осталось приморским государством. Создается впечатление, что юэсцы воевали не за вечную гегемонию над хуаскими государствами, а за вполне конкретные владения в приморской зоне к северу от захваченного ими У; гегемония, возможно, мыслилась ими как одна из гарантий этих завоеваний.


Принятие в Чу реформ У Ци при ване Дао (401–381 гг. до н.э.) – начало широкого распространения верхушечной цивилизации господствующего класса хуа на господствующий класс древних таи и других народов Юга.


В отличие от Юэ, Чу было континентальным государством, “собирателем” в долине Янцзы (Итс, 1972, 147–151). В 333 г. до н.э. оно отобрало у Юэ его приобретения за счет У и ряда мелких государств в Шаньдуне. Это означало оттеснение Юэ на позиции, занимавшиеся им в начале V в. до н.э.; теперь оно было отрезано от бассейна Хуанхэ и целиком занялось южной политикой. В это время возникает (по крайней мере уже учитываются письменной историей) южные юэские государства на территории, гораздо большей, чем утраченная юэ на севере. Чу же начало тяжелую борьбу за власть над Хуанхэ с Цинь, Ци и “тремя Цзинь”(наследники Цзинь: Хань, Чжао и Вэй).


Более обширные, чем по предшествовавшим периодам, археологические данные из бассейна Янцзы показывают дальнейшее распространение в непосредственной близости от основного течения этой реки верхушечной культуры хуаского образца, в которой местные культурные элементы сводятся до уровня провинциальных особенностей. Но такие смешанные культуры, наиболее ярко представленные раскопками в Чанша (Чанша фа цзюэ бао гао, 1957), могилой цайского правителя (Шоу сянь Цай хоу му чу ту и у, 1956) и недавними находками богатых погребений с изображением схемы мироздания (Ся Най, 1972; Китай, 1972), еще во многом сохранили важные традиционные особенности.


Южнее же, как показывают раскопки в бассейне Сицзяна и вверх от Чу по Янцзы, по-прежнему существовали совершенно не связанные с хуаской культурой цивилизации – наследники индокитайского очага ранней бронзы. Применительно к данному району все они были вариантами донгшонской цивилизации (Чебоксаров, 1966; Le Van Lan, Pham Van Kinh, Nguyen Linh, 1963), носители которой еще не вступили практически в контакт с культурой хуа. Парадная одежда, дворцовые обряды в Чу, У и Юэ, иероглифика, хотя и в местной форме (Карапетьянц, 1972, 464; Го Можо, 1958, 179, 180), некоторые виды оружия [Jance, 1947; 1951) – все это охватывало лишь небольшую часть населения по Янцзы и ее северным притокам. Можно указать еще на одну особенность долины Янцзы – там растет число малых уделов, в то время как на Севере в IV в до н.э. уже наметилась тенденция к их постепенному поглощению сильными государствами; рост числа уделов говорит о некоторой архаичности Юга.


Вторая половина III в. до н.э. – время первой централизации в бассейне Хуанхэ в значительных географических пределах, в отличие от централизованных, но очень небольших (район распространения гадательных костей) Инь и Западного Чжоу (их границы очень трудно установить, но они были в несколько раз уже, чем у империи Цинь даже в пределах бассейна Хуанхэ). Подчеркнем, что одновременно была предпринята попытка включить в объединенное государство и часть государств бассейна Янцзы и даже Сицзяна, попытка, приведшая вместе с прочими причинами к краху империи Цинь. Сменившая ее империя Хань почти все первые сто лет своего существования занималась только централизацией в бассейне Хуанхэ и лишь в последней четверти II в. до н.э. начала серию войн на Юге; результатом этих завоеваний было появление здесь зависимых владений, но не провинций империи, хотя порой они так назывались.


Первые попытки ввести в бассейне Янцзы единую с бассейном Хуанхэ администрацию (относились они лишь ко второй половине III в. до н.э.) повлекли за собой затяжные, в целом проигранные войны и привели к появлению здесь администрации только на несколько лет; затем власть вернулась к традиционным правителям (Деопик, 1958, 83–89). Причем недолговечное объединение это было не акцией населения бассейна Хуанхэ по отношению к населению бассейна Янцзы, а результатом попытки нападения на тех и других одинаково им чуждого государства Цинь, общепризнанно “полуварварского”. Попытка эта кончилась полным провалом, и именно южное Чу возглавило разгром непрочного сооружения Цинь Ши Хуан-ди в конце того же III в. до н.э.


Во II в. до н.э. стремление присоединиться к ханьскому по населению комплексу государств в бассейне Хуанхэ государства иноэтнического населения бассейна Янцзы с их частично китаизированной элитарной культурой уже исходило от объединенного ханьского (этнически) государства – империи Хань. И реализовывалось оно уже более эффективными, хотя и не столь “быстродействующими” методами, как во времена Цинь. Торговое давление, дипломатические контакты, присоединение то к одной, то к другой коалиции (Деопик, 1970) – все это позволило объединенному ханьскому государству бассейна Хуанхэ начать превращение в “империю”, т.е. группу разноэтнических государств, объединенных силой оружия. В конце II в. до н.э. ханьцы уже были прочно представлены на Янцзы как “протекторы” полузависимых государств типа Чанша Донгвьет, Ба или Шу, и впервые появились в бассейне Сицзяна, где их власть, судя по всему, не закрепилась до рубежа нашей эры.


Чтобы представить себе общую этнокультурную ситуацию II – I тыс. до н.э. в описываемом районе, необходимо кратко описать третий из центров – “индонезийское кольцо”, приморский очаг культур в “прото-Юго-Восточной Азии”, противопоставленный континентальному индокитайскому очагу. Каждый из двух этих очагов имел свои контакты с третьим, на средней Хуанхэ; они были широкими у континентального, более древнего и мощного очага и более узкими – у приморского. Формирование “кольца” произошло уже в мезолите, когда по всей периферии Южного моря сложились в условиях перехода от потребляющего хозяйства к производящему культуры типа бакшонской (Mansuy, Colani, 1925; Pham Van Kinh, Luu Tran Tieu, 1961]. Этому единому “кольцу” культур соответствовал там, где о нем уже можно говорить, древний индонезийский этнос; кольцо имело приморское ответвление на север, вплоть до южной Японии (Kidder 1966). В неолите (IX/VII – IV/II тыс. до н.э.) приморские комплексы у Южного моря выделились еще более явственно; это – приморские культуры Циньлянган и Лянчжу на нижней Янцзы (Синь Чжунго ды као гу шоу ху, 1961, 27 и сл.; Итс, 1972, 56–153), неолит Тайваня [Kwang Chih Chang, 1956), Филиппин (Sullivan, 1956), Индонезии (Heekeren, 1959) (кроме ее восточной части, населенной австрало-меланезоидами), Малайи (Evans, 1927), побережья Вьетнама (Tran Quoc Vuong, Ha Van Tan, 960), северного берега Южного моря (Лин Жуйсян, 1958). “Кольцо” продолжало оказывать влияние и на Южную Японию (Воробьев, 1958, рис. IV, VI-VIII, X-XI, XV-XVII; Kidder, 1959). Именно в это время формировались устойчивые отличия приморского неолитического хозяйства от континентального, представленного на Индокитайском полуострове памятниками типа Банкао (Sorensen, 1963).


Особенность приморского комплекса, общей для всей “прото-Юго-Восточной Азии” и связанных с нею районов, было мотыжное рисоводство, в позднем неолите явно уже заливное, а специфическими – сравнительно высокая доля рыболовства и собирательства, каменные мотыги и топоры особых для культур “кольца” форм при слабом развитии индустрии костяных орудий, свайные жилища (вплоть до южной Японии), керамика с прорезным, реже со штампованным орнаментом. Континентальные комплексы отличались ярко выраженным аграрным характером. Обилие общих для “кольца” черт (заметим, что обширным этот очаг сделала объединяющая его территория Южного моря; без нее это область меньшая, чем континентальный Индокитай).


В III – I тыс. до н.э., т.е. в бронзовом веке, связи внутри “кольца” сохранялись и укреплялись. В то же время дальнейшее выделение конкретных этносов и этнические перемещения, приближавшие “прото-Юго-Восточную Азию” к ее современным границам, привели к прорыву “кольца” в его северной и северо-восточной частях (контакты же с островным миром к северу от “кольца” продолжались). Побережье Южного моря в то время, насколько можно сузить, полностью было занято донгшонской культурой и ее предшественниками. Эта культура принадлежит двум этносам: протоиндонезийцам и древним вьетам (юэ). Дельта Меконга и северный берег Сиамского залива были заняты мон-кхмерами; их бронзовый век (Jance, 1947, 1951), обладающий определенной спецификой, включается некоторыми исследователями в южный вариант донгшонской культуры. В рамках донгшонской культуры уже намечается некоторое разделение северного (вьетского) и южного (потоиндонезийского) вариантов культуры. Причем особенности второго варианта – не просто южные, а именно индонезийские, прослеживаются и в Индонезии, и во Вьетнаме, в местах проживания чамов, говорящих на языке индонезийской семьи, и на Тайване; в то же время их нет в северном Вьетнаме, на северном побережье южного моря и на мон-кхмерском побережье восточного и южного Индокитая (где впоследствии арабские мореходы помещали кхмерское море). У “донгшонских” индонезийцев прослеживаются общие формы погребального обряда (урны и каменные саркофаги, причем они найдены и на острове Кюсю) (Kidder, 1966), орнаментов, украшений; существует оригинальное изобразительное искусство.


Менее очевидны отличительные черты и орудия производства, которые с одной стороны, общи для всей донгшонской цивилизации, с другой – незначительными особенностями отличаются от одной конкретной культуры к другим внутри «индонезийского кольца”. Указанное сходство на данной территории, на наш взгляд, говорит об отсутствии существенных перемещений внутри него.


Что же касается социально-экономического развития в конце бронзового века, то есть все основания полагать, что в наиболее развитых аграрных областях уже формировалось классовое общество. Одной из таких областей была северная, единственная, о которой имеются свидетельства письменных источников уже с середины I тыс. до н.э. Это – царство У или Нго, многими исследователями рассматриваемое как созданное родственниками предков индонезийцев (Izoui Hisanosuke, 1953), в то время как более южное государство Юэ (Вьет) признается принадлежащим предкам вьетов (Dao Duy Anh, 1956; Деопик, 1958). Не останавливаясь на описании У, скажем, что по данным “Чуньцю” и более поздних источников, а также “ У Юэ Чуньцю” (У Юэ Чуньцю, 1937, 123–161), это типичное раннеклассовое общество, в отношении которого источники неустанно подчеркивают, что оно было чуждо культуре хуа. Возможно, что не менее развитые общества существовали и в южной части “кольца”; хотя письменных свидетельств тому нет, но уровень развития их материальной культуры в первые века нашей эры делает это весьма вероятным.


В последние века до нашей эры начался распад “кольца” – по-прежнему сильнее всего в северной части; одновременно неравномерность темпов развития в рамках экономики, основанной на заливном земледелии, привела к ослаблению сходства в экономике между различными народами “кольца”, говорившими на индонезийских языках.


Именно в это время начали отставать в своем развитии жители Филиппин, началась ассимиляция жителей У, расширилась территория вьетских государств, в южной части Индокитайского полуострова начался расцвет монских и кхмерских цивилизаций.


Одновременно быстрое развитие аграрных областей сравнительно больших рек, в первую очередь в восточной части Суматры и Явы, привело к их выделению внутри южной части “кольца” и к определенному отделению друг от друга древнемалайского и древнеяванского этносов (о чем свидетельствует и топонимика). В материальных остатках духовной культуры уже применительно к последним векам до нашей эры прослеживается формирование сложных, видимо, раннеклассовых религий.


Таковы краткие сведения о самом южном из трех культурных очагов Восточной и Юго-Восточной Азии во II – I тыс. до н.э., которые кажутся нам необходимыми для уяснения отношений между более северными очагами: индокитайским и хуаским.


ЛИТЕРАТУРА


Воробьев М.В. Древняя Япония. М.,1958.


Деопик Д.В. Возникновение государства во Вьетнаме. – Советское востоковедение, 1958, №4.


Деопик Д.В. Войны Ханьской империи с Дайвьетом.- Вестник Московского университета, 1970, № 1.


Деопик Д.В. Гегемония и гегемоны по данным “Чуньцю”.- Пятая научная конференция ”Общество и государство в Китае”. Выпуск I. М., 1974.


Деопик Д.В., Членов М.А. Топонимические детерминативы “куала” и «муара” как источник по этнической истории малайцев.- Этнография имен. М., 1971.


Деопик Д.В. Элементы южной традиции в китайском мифе.- Третья научная конференция ”Общество и государство в Китае”. Выпуск I. М., 1972.


Итс Р.Ф. Этническая история юга Восточной Азии. Л., 1972.


Карапетьянц А.М. Изобразительное искусство и письмо в архаических культурах.- Ранние формы искусства. М., 1972.


Карапетьянц А.М. Китайское письмо до упорядочения 213 г. до н.э. Ранняя этническая история народов Восточной Азии. М., 1977.


Журнал «Китай». 1972, № 10.


Очерки истории Китая. М., 1959.


Позднеева Л.Д. Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая. М., 1967.


Симоновская Л.В., Эренбург Г.Ф., Юрьев М.В. Очерки истории Китая. М., 1956.


Чебоксаров Н.Н. Первоначальное заселение и древнейшая этническая история. – Народы Юго-Восточной Азии. М., 1966.


Чеснов Я.В. Очаг доместикации риса и некоторые вопросы этногенеза народов Восточной и Юго-Восточной Азии.- Третья научная конференция “Общество и государство в Китае”. Выпуск I. М., 1972.


Го Можо. Лян чжоу цзинь вэнь ци да си ту лу као ши (Описание изделий из бронзы периода обоих Чжоу). T.IV. Пекин, 1958.


Гуань юй Чанша Мавандуй и хао хань му ды цзо тань цзи яо (Коротко о совещании, посвященном находкам в ханьской могиле № 1 в Мавандуе, Чанша).- Као гу. 1972, № 5.


Лин Жуйсян. Чжунго дун нань цюй синь ши цзи вэнь хуа тэ чжэн чжи и ю дуань ши бэнь (Один из элементов неолетической культуры юго-восточного Китая: ступенчатое тесло).- Као гу сюэ бао. 1958, № 3.


Синь чжунго ды као гу шо ху (Археология в новом Китае). Пекин, 1961.


Ся Най. У чань цзе цзи вэнь хуа дэ гэ мин чжун ды као гу синь фа сян (Новые археологические открытия в ходе великой культурной революции).- Као гу. 1972, № 1.


У Юэ Чуньцю. [Шанхай], 1937, гл.4, ч.6.


Чанша фа цзюэ бао гао (Отчет о раскопках в Чанша).- Чжунго тянь е као гу бао гао цзи (Собрание докладов по китайской полевой археологии). Серия 4, № 2. Пекин, 1957.


Чэнь Гунси. Сянган као гу фа цзюэ (Археологические раскопки близ Сянгана).- Као гу сюэ бао. 1957, № 4.


Шоу сянь Цай хоу му чу ту и у (Материалы о раскопках могилы хоу Цая из области Шоу).- Чжунго тянь е као гу бао гао цзи”. Серия 2, № 5. Пекин, 1956.


Anceaux J.C. Lingvistic Theories about the Austronesian Homeland.- Bijdragen tot de taal-, land- en volkenkunde.1965, deel 121, afl. № 4.


Benedict P.K. Austro-tai Studies: 3.Austro-tai and Chinese.- Behavior Scince Notes. 1967, № 4.


Dao Duy Anh. Co su Viet-nam. Ha-noi, 1956.


Evans J.H.N. Papers on the Enthnology and Archaeology of the Malay Peninsula. Cambridge, 1927.


Gorman Ch. The Hoabinian and after; Subsistence Patterns in Southeast Asia during the Later Pleistocence and Early Recent Periods.- Word Archaeology. Vol.2, № 3. London, 1971,


Heekeren H.R. van. The Stone Age in Indonesia. London,1959.


Izoui Hisanosuke. A propos d'une chanson indechiffreedans le Chou-Yuan de Liou Hiang.- Гэн ко кэй кю. 1953, № 22–23 (на японском языке; резюме на французском языке).


Jance O. Archaeological Research in Indo-China. Vol. I – II. Cambrige, 1947,1951.


Kidder J.E. Japan before Buddhism. New York, 1966.


Kwang Chih Chang. A Brief Survey of the Archaeology of Formosa.- South-Western Journal of Anthropology. 1956, Vol.12, № 4.


Legg J. The Chinese Classics. T.V.,pt 1, 2. London, 1872.


Le Van Lan, Pham Van inh, Nguyen Linh. Nhung vet tich dau tien cua thoi dai do dong thau o Viet-nam. Hanoi, 1963.


Mansuy H., Colani M. Contribution a l’etude de l’Indochine, VII. Neolithique interieur (Bacsonien) et neolithique superier dans le Haut Tonkin.- Memoires du service geologique de l’Нindochine. Vol.XII?., fasc.3. Hanoi, 1925.


Pham Huy Thong, Nguyen Duy Ty. Nien dai.- Hung Vuong dung nuoc. Ha-noi, 1972.


Pham Van Kinh, Luu Tran Tieu. Nhung hien vat tang tru tai vien bao tang lich su Viet-nam ve van hoa Bac-son. Ha-noi, 1969.


Solheim II W.G. Early Bronze age in Notheastern Thailand.- Current Anthropology. 1968, vol. 2.


Sorensen P. North-Sud. Indications of a Prehistoric Migration into Thailand.- East and West. New Series. 1963, vol.14, № 3–4.


Sullivan M. Archaeology in the Philippinas.- Antiquity. 1956, № 118.


Tran Quoc Vuong, Ha Van Tan. Lich su che do cong san nguyen thuy o Viet-nam. Ha-noi, 1960.



ПРИМЕЧАНИЯ


1 Многочисленные публикации археологов КНР по южным памятникам, вышедшие во второй половине 50-х – начале 60-х гг., перечислены в основном в работе Р.Ф.Итса (Итс, 1972). Не упоминая отдельных статей, можно привести дополнительные сводные данные по публикациям в “Као гу тун сюнь” (1955, № 1, 2, 5, 6; 1956, № 6; 1957, № 1) и “Вэнь у цань как цзы ляо” (1951, №7; 1954 № 3, 4, 9; 1956 № 8), посвященные неолиту, раннему и развитому бронзовому веку бассейнов Янцзы и Сицзяна.


2 Сводку датировок памятников эпохи бронзы, многие из которых раньше относились к поздненеолитическим см.: (Pham Huy Thong, Nguyen Duy Ty, 1971, 42).


3 Набор керамики и каменных орудий был так называемый «неолитический», а с ним – крупные бронзовые орудия, естественно, немногочисленные.


Опубликовано в сборнике: Ранняя этническая история народов Восточной Азии. М. 1977, с.265–277



 
Файлов нет. [Показать файлы/форму]
Комментариев нет. [Показать комментарии/форму]