Вход:  Пароль:  
EAstudies.ru: Публикации/ОсобенностиВьетнамскойЭпиграфики ...
Home Page | Каталог | Изменения | НовыеКомментарии | Пользователи | Регистрация |

Федорин А. Л. (Институт практического востоковедения, г. Москва)

Особенности вьетнамской эпиграфики и методики ее изучения. Периодизация истории Вьетнама XV – XVIII вв. на основании данных эпиграфики


К настоящему времени в нашей стране осуществлена большая работа по извлечению с помощью нетрадиционных (в первую очередь, статистических) методов скрытой информации, содержащейся в эпиграфических памятниках различных культур Юго-Восточной Азии, и ее использованию для исследования конкретных социально-экономических и политических процессов, происходивших в этом регионе. Проведен количественный анализ полных эпиграфических комплексов Явы [Бандиленко Г. Г., 1 ; Деопик Д. В., Кулланда С. В., 15; Кулланда С. В., 16 – 20; Шауб А. Л., 29]; Камбоджи [Деопик Д. В., 4; 6; 8]; Чампы [Деопик Д. В., 13] и частично Бирмы [Деопик Д. В., 7; 11; 12; Харламов А. В., 28] в IV – XVIII вв., отработаны общие принципы методики исследования указанных памятников, выявлены общерегиональные закономерности и особенности развития эпиграфических комплексов в государствах ЮВА [Деопик Д. В., 7; 9; 10; Волков С. В., 2]. Полученные в результате исследований данные, которые в силу специфики используемых методов отличает относительно высокая надежность, однозначность и проверяемость, позволили в ряде случаев внести существенные коррективы в наши представления об истории этого еще слабо изученного региона и даже закрыть некоторые исторические лакуны.


Автор поставил перед собой задачу на основании опыта и с использованием методов своих предшественников попытаться исследовать эпиграфические памятники еще одного этноса этого же региона – вьетнамцев. Полученные результаты дали основания утверждать, что комплекс надписей на «вечном» материале, созданный этим народом, который, несомненно, генетически прочно связан с аналогичными комплексами соседних этносов, тем не менее настолько своеобразен, что позволяет говорить о себе как о феномене, не имеющем аналогов не только в регионе, но и, по-видимому, в мире, а содержащаяся во входящих в него надписях информация настолько многообразна и богата, что после доработки методики дала принципиально новые возможности для изучения конкретных социально-экономических и политических процессов и событий, происходивших во Вьетнаме .


Главным источником для изучения вьетнамской эпиграфики является многотомный «Каталог текстов стел», опубликованный в 1974 году [41] и дополненный и переработанный в 1984 году [40]. Оба этих каталога в виде рукописей хранятся в библиотеке Института иероглифической письменности (Vi№n H¤n N‹m) в Ханое. В основу этих каталогов положены свыше 20000 тысяч эстампажей со стел, собранных в 1920 – 1945 гг. учеными, объединенными вокруг Французской школы Дальнего Востока. Большая часть собранных материалов уже после завоевания Вьетнамом независимости была обработана группой вьетнамских специалистов. Делали они это на основании специальной анкеты, включающей следующие вопросы: название стелы, дата создания, место расположения, размеры, объем текста, его авторы, язык, сохранность и содержание.


Анализ включенных в эти сборники аннотаций и их выборочное сравнение с полными текстами стел показали, что они выполнены добросовестно и могут служить основой для изучения эпиграфического комплекса, в том числе с привлечением статистических методов. В наибольшей степени это касается формальных признаков надписей (места и времени установки, размера текста, авторства, заголовка, языка, сохранности и т. д.) и в меньшей их содержания, поскольку глубина и подробность изложения во многом зависели от мнения автора аннотации относительно важности данных, содержащихся в тексте стелы, а также от его компетентности, которая колебалась в достаточно широких пределах. Указанное обстоятельство требует непременного учета при выборе методики исследования каталогов.


Помимо информации, содержащейся в каталогах, в работе также учтены все доступные автору вновь найденные и опубликованные в период до конца 90-х гг. включительно надписи.


В качестве основных в работе были использованы статистические методы исследования эпиграфики народов ЮВА, предложенные Д. В. Деопиком [Деопик Д. В., 7; 9; 10; 30], и на практике продемонстрировавшие свою эффективность в конкретных исследованиях как Д. В. Деопика [Деопик Д. В., 3; 4; 6; 7; 8; 10; 11; 12; 13], так и других исследователей, в частности, С. В. Кулланды [Деопик Д. В., Кулланда С. В., 14; Кулланда С. В., 16 – 21], Г. Г. Бандиленко [Бандиленко Г. Г., 1], А. А. Столярова [Столяров А. А., 22] и А. В. Харламова [Харламов А. В., 28]. Суть этой методики в самых общих чертах сводится к тому, что все имеющиеся в наличии надписи, в первую очередь экономического характера (акты дарения, посвящения, продажи, предоставления каких-либо прав и т. д.), рассматриваются как совокупность конкретных единичных действий («простых операций»). В свою очередь простые операции также делятся на элементы, чаще всего на субъект, объект, предмет, предикат и обстоятельство. Например, чиновник (субъект) дарит (предикат) пагоде (объект) деньги (предмет) в честь религиозного праздника (обстоятельство). Затем на основании изучения взаимораспределения простых операций и их составляющих во времени и пространстве при учете других факторов (временная сохранность надписей, язык их текстов, форма и материал, на котором они исполнены, и т. д.) делаются конкретные заключения по социально-экономической, а иногда и политической истории страны, ее периодизации, особенностях развития отдельных географических частей и по ряду других вопросов. В процессе применения к надписям Вьетнама указанная методика, как это будет показано ниже, была переработана и дополнена, что обусловлено отнюдь не ее несовершенством, а существенными отличиями вьетнамской эпиграфики от эпиграфики соседних народов, прежде всего более поздним массовым появлением стел, моноцентричностью, моноязычностью и рядом других факторов, а также характером источников, которыми мы располагаем, в первую очередь, неодинаковой подробностью изложений содержания надписей, описываемых в каталогах.


Прежде чем приступить к количественному анализу эпиграфической информации, отметим некоторые очевидные особенности вьетнамских надписей, которые можно выявить уже в ходе первоначального сквозного ознакомления с имеющимися полными текстами стел или их аннотациями.


Как и у соседних этносов, большинство надписей на «вечном» материале у вьетнамцев представляют собой каменные (в основном известняковые) стелы. Текст нередко наносился с обеих сторон плоских плит, иногда даже с торцов. В отличие от эпиграфических памятников соседних народов, одна надпись могла занимать 2 – 4 и даже более каменных поверхностей, то есть быть «многостраничной». Из других часто встречающихся форм следует отметить надписи на архитектурных деталях культовых сооружений (стенах, колоннах, алтарях и т. п.), просто скалах и горных склонах (так называемые стелы «ма-няй» [Gaspardone E., 31]), металлических и каменных колоколах и гонгах в храмах. Известные в соседних странах металлические пластины с надписями здесь также встречаются, но относительно редко. По форме и функциям пластины с надписями практически не отличаются от аналогичных документов на бумаге и шелке. Еще реже встречаются деревянные стелы или лаковые панно с соответствующими текстами, что, вероятно, связано с плохой сохранностью памятников этого рода, по понятным причинам менее долговечных, чем надписи на камне. В отличие от многоязычных надписей Камбоджи, Чампы, Явы, Бирмы, практически все вьетнамские стелы написаны на одном и том же языке хан-ване (вьетнамском варианте древнекитайского), с непродолжительными перерывами являвшимся официальным языком документов во Вьетнаме вплоть до начала XX века. Специфические местные реалии, имена и географические названия в некоторых стелах даны на тьы-номе (иероглифической записи вьетнамского языка на основе хан-вана). Исключения из этого правила единичны: это либо стихотворения и другие литературные произведения, написанные целиком на тьы-номе, либо некоторые поздние надписи на куок-нгы (современной графике вьетнамского языка) и даже на французском. Еще реже встречаются стелы на так называемом «языке Фан», специально созданной на основе иероглифики письменности для воспроизведения звучания буддийских текстов на санскрите или отдельных терминов, имен и названий, заимствованных из санскрита.


Как известно, многие древние и средневековые надписи Бирмы, Явы, Камбоджи и некоторых других стран уже в далеком прошлом оказались оторванными от населенных пунктов и объектов, где они устанавливались первоначально. Существенная их часть была собрана либо в хранилищах, либо просто в определенном месте. Вьетнамская же эпиграфика вплоть до XX века оставалась весьма стабильной в географическом отношении: большинство сохранившихся стел находилось там, где их поставили первоначально. Перемещение надписи редко выходило за границы общины и лишь в исключительных случаях за границы уезда. Даже металлические и каменные колокола и гонги, как правило, оставались в тех храмах, для которых они создавались, поскольку во Вьетнаме было традиционно не принято переносить гонг или колокол, специально сделанный для одного культового сооружения, в другое. Кроме того, подавляющее большинство стел имеют четкие указания в тексте на то, где конкретно они были созданы и установлены. В связи с изложенным, лишь для 14 (0,23%) из всех известных нам надписей, датированных периодом до 1802 года, нельзя определить место установки с точностью до провинции и лишь для 38 (0,61%) c точностью до уезда.


По своему содержанию большинство вьетнамских надписей, как и вся поздняя эпиграфика народов ЮВА, представляют собой экономические документы, фиксирующие имущественные отношения между различными субъектами, прежде всего безвозмездные дарения или условную передачу недвижимости или материальных ценностей. Существенная часть этих надписей возлагала на общины определенные, иногда достаточно обременительные обязанности, поэтому нередко разделяла нелегкую судьбу таких же документов на бумаге: эти надписи намеренно уничтожались (полностью или частично) или подделывались. Количество стел, созданных во Вьетнаме во все времена, было, несомненно, неизмеримо большим, чем те 11 с лишним тысяч, которые описаны в каталогах. В 80-х годах, уже после завершения работы над каталогами, сотрудники Института древней письменности собрали тысячи эстампажей стел, относящихся в основном к XIX веку, которых ранее не было в хранилищах [Tr«n Nghјa, 43]. По имеющимся оценкам, количество стел, еще не включенных в научный оборот, примерно равно количеству уже включенных [›inh Kh©c Thun, 34]. Еще больше надписей просто не сохранилось. Прежде всего следует указать на уже упомянутое намеренное уничтожение некоторых типов стел. Кроме того, для нанесения текста использовались мягкие породы камня, большинство надписей хранилось под открытым небом, и уже через несколько десятков лет с учетом неблагоприятных климатических условий они становились плохочитаемыми. Наиболее важные и выгодные для общин надписи подновлялись или возобновлялись, некоторые обобщались в одной более поздней стеле, но существенная часть прекращала свое существование, а плиты, на которые наносился текст, нередко превращались в заготовки для новых стел или использовались в качестве строительного материала. Материал металлических колоколов, гонгов, таблиц с текстами (чаще всего это была медь или ее сплавы) обладал высокой самостоятельной ценностью во все времена существования вьетнамского государства, поэтому изделия из него, в том числе и несущие древние надписи, похищались или присваивались, особенно в «смутные времена», а в отдельных случаях (например, при императоре династии Тайшонов Нгуен Хюэ (1753–1792, правил с 1788 по 1792 г.) конфисковывались государством для переплавки в звонкую монету. Надписи гибли во время многочисленных стихийных бедствий, войн и крестьянских выступлений (наименее устойчивыми в этой связи были тексты на архитектурных деталях общественных зданий и уже упомянутых культовых металлических предметах). Целенаправленная кампания по уничтожению или вывозу из страны любых памятников вьетнамской письменности, включая надписи на «вечном» материале, была осуществлена во время оккупации страны минским Китаем в начале XV века (1407–1427). Стелы уничтожались и центральными вьетнамскими властями, особенно после смены династий, когда ставилась задача ликвидировать любые воспоминания о предыдущих властителях. Наибольшее усердие в этом плане проявила последняя из императорских династий – династия Нгуенов (1802–1945). Принимая во внимание изложенное, при проведении конкретных исследований вьетнамской эпиграфики, особенно с использованием математических методов, следует учитывать, что мы имеем дело лишь с сохранившейся в соответствии с определенными закономерностями частью поставленных в прошлом стел, причем не все даже из имеющихся на сегодняшний день памятников описаны в используемых нами источниках, поэтому вопросы репрезентативности выборки эпиграфического материала должны занимать в исследовании одно из ведущих мест.


Наиболее характерной особенностью вьетнамской эпиграфики, которая выделяет ее на фоне эпиграфических комплексов соседних народов, является ее чрезвычайная близость к документам на бумаге. Абсолютное большинство типов вьетнамских стел имеет прямые аналоги среди бумажных документов, практически не отличается от них по объему, форме изложения материала, структуре, составным частям, а также по способу существования (многократное переписывание, переделывание, обобщение, дополнение, сведение в одно целое разных надписей). Практически все вьетнамские эпиграфические памятники имеют выделенный отдельной строкой и более крупными иероглифами заголовок. В существенной их части (в 30% стел за период до 1802 года) указываются авторы текста (имена, титулы, должности). Текст документа мог некоторое (иногда длительное) время существовать на бумаге и лишь потом записываться на «вечном» материале. Это было особенно распространено в связи с тем, что дарители, в первую очередь из числа высокопоставленных лиц, в соответствии с существовавшими тогда этическими нормами считали нескромным и неподобающим прижизненную установку стелы о своем благодеянии. Нередки случаи, когда текст стел, прекративших свое существование, некоторое время сохранялся на бумаге, а потом надпись воссоздавалась вновь.


Так же, как и документ на бумаге, эпиграфическая надпись во Вьетнаме могла иметь несколько копий, расположенных в разных местах одной общины. Данная ситуация была тем более распространена, что «ветхие» надписи после их возобновления на новой стеле уничтожались далеко не всегда. Даже по чисто внешним признакам тексты стел были очень похожи на тексты на бумаге. Как правило, авторы надписей не ограничивали себя в объеме, который зачастую достигал нескольких тысяч иероглифов. Учитывая обычно не слишком большую площадь поверхности, на которую наносился текст (в равнинных провинциях страны каменные плиты были редкостью, их, как правило, ввозили из горных районов, стоили они дорого, и использовали их экономно), нередко иероглифы эпиграфических памятников по своим размерам были такими же или даже меньше, чем иероглифы бумажных документов. В основном этой же причиной можно объяснить уже упомянутую «многостраничность» (использование для единой надписи более чем одной поверхности каменной плиты). Кроме того, качественное изготовление объемного текста требовало больших трудозатрат и стоило весьма дорого, поэтому многие стелы, в первую очередь «деревенские», делались неспециалистами, достаточно небрежно, с ошибками, иероглифы высекались неглубоко и быстро становились нечитаемыми.


Близость эпиграфических документов Вьетнама к бумажным аналогам подчеркивается также наличием переходных форм надписей на металлических таблицах, которые даже внешне мало чем отличаются от книг и традиционных документов. В этом отношении особенно показателен пример завещания гражданского чиновника Динь Тхе Тхо, датированного 1477 годом, которое существует и на медном листе, и на шелке, и на бумаге [L„ TђНng, 36; Trѕnh Kh©c MҐnh, 44; 45].


Для памятников письменности, создаваемых во Вьетнаме, было также характерно то, что, как правило, вне рамок государственных библиотек они существовали не самостоятельно в виде отдельных книг, а объединялись в сборники. При этом рядом могли оказаться совершенно не родственные и разноплановые произведения. Например, тексты экзаменационных работ соседствовали с поэмами, копиями государственных документов, работами исторического характера, семейными хрониками, медицинскими рецептами, научными трактатами. Примерно такую же картину можно наблюдать и в отдельных памятниках эпиграфики. В одной и той же надписи может приводиться сухое и лаконичное повествование о конкретном дарении, сопровождаемое нотариальными формулами договора о воздаянии, рядом с пространной историей деревни, изложенной в стихах, или подробной и многословной биографией духа-покровителя данной общины, написанной не без претензий на художественность.


Особенности вьетнамской эпиграфики, связанные с ее очевидной близостью к письменным памятникам других типов, во многом сводят на нет специфические преимущества, присущие всем остальным эпиграфическим комплексам, а именно практическую одновременность и документальность в отношении описываемых событий. Тексты вьетнамских стел, которые нередко подвергались переписыванию с внесением изменений, причем в ряде случаев неоднократному, подлежат предварительному критическому осмыслению в неменьшей степени, чем тексты хроник и других исторических памятников, исполненных на бумаге. Именно под этим углом зрения следует рассматривать проблему датировки вьетнамской эпиграфики.


В описаниях абсолютного большинства стел приведены даты их создания в соответствии с указаниями, имеющимися в их текстах. Недатированных стел в каталогах лишь 1363 (12% от всех), причем для значительного числа из них отсутствие времени создания связано либо с повреждениями текста, либо с тем, что датировка дана по дальневосточному циклическому календарю «небесных стволов» и «земных ветвей» без указания, к периоду правления какого императора относится создание надписи. Таким образом, можно считать, что фактически даты установки стелы или создания ее текста были обязательным атрибутом, отсутствие которого в надписи являлось достаточно редким исключением. В то же время более подробное изучение эпиграфических текстов показывает, что ряд из них, судя по содержанию и внешним признакам, явно был создан позднее, чем это в них самих указывается. Так, вьетнамский ученый Тонг Чунг Тин, исследовавший надписи, которые традиционно принято считать относящимися к времени правления династий Ли и Чан (1010–1400), пришел к выводу, что из 45 стел, датированных данным периодом, реально в эти годы были выбиты немногим более десяти памятников [TЗng Trung TЅn, 42].


Все случаи несоответствия дат создания эпиграфических памятников, зафиксированных в их текстах, с реальными можно разбить на две группы. К первой относятся надписи, даты установки которых содержат исправления прямо на эстампажах, непосредственно после их снятия со стелы. Практически все они реально были созданы в XIX – XX вв., и при проведении статистического анализа эпиграфики более раннего периода их безусловно не следует учитывать. Ко второй группе относятся стелы, эстампажи с которых не подверглись изменениям, но в тексте которых имеются поздние реалии. Например, в надписи, поставленной, судя по имеющейся в ней датировке, при жизни дарителя, приводятся титулы, которые были присвоены ему уже после смерти; имеются географические названия и термины, появившиеся позднее (иногда значительно позднее), внешние декоративные особенности надписи не соответствуют указанной в их тексте дате изготовления. В данном случае мы чаще всего имеем дело с поздними копиями ранних оригиналов (либо также эпиграфических, либо написанных на бумаге), в которые были внесены изменения, соответствующие эпохе их переписывания. Поскольку оригинал в таких вариантах в том или ином виде в прошлом все-таки существовал, причем в абсолютном большинстве случаев скорей всего именно в то время, которое указывается в копии (явление преднамеренного присвоения надписям более ранних дат во вьетнамской эпиграфике было чрезвычайно редким), данные стелы при статистическом анализе подлежат учету в соответствии с содержащимися в них временными указаниями.


Вопрос о хронологической и географической репрезентативности описаний стел, содержащихся в каталогах, как части всех надписей, созданных во Вьетнаме, был рассмотрен автором в более ранних публикациях [Федорин, 23; 24; 26; 27; 38; 39]. Остановимся лишь на содержащихся в этих статьях выводах, которые необходимы для понимания результатов дальнейших исследований.


В качестве основы при рассмотрении географического распределения надписей было взято территориально административное деление Вьетнама на начало XIX века, поскольку, по мнению ряда исследователей [Деопик Д. В., 5], которое разделяет автор данной работы, оно в наибольшей степени соответствует естественным историко-географическим районам страны, складывавшимся на протяжении ряда столетий и приобретшим за это время собственные своеобразные черты в рамках единого вьетнамского этноса и государства.


При выделении универсальных типов эпиграфики для проверки репрезентативности выборки за основу был взят только один признак – ответ на вопрос, какие слои вьетнамского общества являлись инициаторами создания той или иной стелы и финансировали его. По этому признаку на начальном этапе были выделены три типа надписей – государственные, родовые и общинные. Однако такая классификация оказалась не достаточно дробной, поскольку почти 95% имеющихся в источниках надписей являются общинными. В этой связи из этого типа были выделены еще два самостоятельных подтипа, связанных с дарениями в рамках отдельно взятых общин: первый (донаторские стелы) описывает безвозмездные дарения, второй (условные стелы) – дарения, сопровождаемые в тексте надписей согласием получателя дарения на те или иные воздаяния дарителю. Для наглядности приведем обобщенные формулы обоих подтипов. Донаторская: община осуществила некие работы на общее благо, деньги на которые были пожертвованы лицами (лицом), чьи имена приводятся в тексте. Условная: общине потребовались средства для осуществления определенных работ на общее благо; эти средства были пожертвованы лицом (лицами), которое в качестве компенсации получило для себя или для каких-то других указанных им лиц определенные привилегии (чаще всего – право «вечного» поминовения после смерти на деньги общины). Донаторская и условная эпиграфика по своему количеству (соответственно 3498 и 6245 надписей) сопоставимы между собой и в сумме составляют 90% от общинной и 86% от всей эпиграфики.


Карта-схема (№ 1) распространения вьетнамской эпиграфики в пространстве дает основание для любопытных выводов. Наличие зафиксированных стел в абсолютном большинстве провинций, отсутствие серьезных прорех на карте их распространения на равнине северного Вьетнама позволяют с достаточной степенью уверенности утверждать, что работа по снятию эстампажей со стел коснулась всей территории страны без сколько-нибудь существенных исключений. В целом территорию можно разделить на четыре района:


1. Равнинные провинции северного Вьетнама (Киньбак, Шонтай, Хайзыонг, Шоннамтхыонг, Шоннамха, Тханьбинь, а также столица страны Тханглонг). Здесь сосредоточена основная масса надписей (88%) и существенная часть наиболее древних их них (до XV века) – 27 из 38 или 71%. Для этих районов характерно абсолютное преобладание общинной эпиграфики (97% от всей), а внутри общинной – условной (60%). Граница распространения надписей не совпадает с границами провинций, а проходит практически точно по стыку между равниной и предгорьями, то есть район, где они встречаются в массовом порядке, практически полностью совпадает с районом, где существовала традиционная вьетнамская сельская община, что, собственно, и следовало ожидать.


2. Горные провинции северного Вьетнама (Хынгхоа, Туенкуанг, Лангшон, Тхайнгуен, Анкуанг). В этой части страны эпиграфики было значительно меньше (3%), но по соотношению типов стел она была практически такой же, как и в соседних равнинных провинциях (94% общинной эпиграфики от всей и 60% условной от общинной). Анализ схемы размещения надписей показывает, что создавались они как раз в тех уездах горных провинций, которые примыкали к равнинным и имели земли, удобные для традиционного сельского хозяйства вьетов (поливное земледелие). Таким образом, второй район в эпиграфическом отношении можно рассматривать в качестве периферии первого, поскольку в нем господствовали те же тенденции, но в ослабленном виде в силу относительной немногочисленности проживавшего здесь собственно вьетского населения, которое и продуцировало эпиграфические памятники.


3. «Переходный» район от севера к югу (провинции Тханьхоа, Нгеан, Тхуанхоа). Для него характерно относительно большое количество эпиграфических памятников (более 8% от всех) при сокращении их плотности по мере продвижения на юг и изменении структуры эпиграфического массива, которое выражается в уменьшении удельного веса общинных надписей (с 88 до 75%) за счет увеличения государственных


(с 0,3% до 8,5%), а среди общинных – в уменьшении количества условных (с 60 до 30%). В этих провинциях появляются целые равнинные уезды, где не были сняты эстампажи ни с одной надписи, что скорей всего связано с тем, что стел здесь было значительно меньше, чем в первом районе, или не было вообще.


4. Южные провинции страны (провинция Биньдинь и далее на юг). Ранней вьетнамской эпиграфики (до XIX века) здесь практически не зафиксировано (по всей вероятности ее и не было, что подтверждают современные исследования [VБ V
n TђЙng, 48]). Поздние стелы весьма немногочисленны (даже в XIX – XX вв. их было поставлено лишь 19 из 3950 или 0,5% от общего числа памятников этих веков, описанных в каталогах, процент государственных вновь падает (6%), условных практически нет (1 из 12 общинных).


Рассмотрение распределения надписей по времени их создания [Федорин, 24; 38] позволило сделать следующие выводы:


Стелы, описания которых содержатся в «каталогах», репрезентативны для всего эпиграфического комплекса Вьетнама по всему периоду. При изучении тенденций развития эпиграфики в XIX – XX вв., особенно в плане выявления региональных особенностей этой традиции, необходимо иметь в виду, что в источниках учтена лишь примерно половина стел, датированных периодом после 1802 г., которые имелись в стране на момент снятия эстампажей, в частности, осталась без внимания большая часть стел, установленных в этот период в главном стелопродуцирующем районе – провинциях Хайзыонг и Киньбак. Данные вьетнамской эпиграфики, как массовый документальный источник, могут быть использованы для изучения истории лишь северного и в определенной степени северной части центрального Вьетнама, поскольку в более южные районы эпиграфическая традиция проникла поздно, не получила здесь достаточно заметного развития и, кроме того, явно недостаточно отражена в имеющихся у нас источниках.


Проверка репрезентативности позволила также сделать еще ряд выводов, которые являются весьма важными для характеристики вьетнамского эпиграфического комплекса. Прежде всего следует отметить массовость эпиграфики. Ни одна азиатская культура за исключением, пожалуй, Индии и Китая не породила такого огромного количества надписей, сохранившихся к середине XX века. Что же касается временной и пространственной плотности (количества стел в пересчете на один год периода активного создания надписей и на единицу площади стелопродуцирующего района), то в этом вьетнамской эпиграфике, скорей всего, нет равных в Азии.


Традиции создания эпиграфических памятников во Вьетнаме продолжали не только существовать, но и бурно развиваться в период, когда в других странах ЮВА аналогичные процессы давно сошли на нет. Если для Бирмы, Камбоджи, Явы, Чампы эпиграфика в основном является источником для изучения древней истории и раннего средневековья, то для Вьетнама – это материалы по позднему средневековью и, в основной своей массе, новой истории.


В том виде, в котором вьетнамский эпиграфический комплекс представлен в описании каталогов, он отражает процесс, зарождавшийся (или возрождавшийся) в XV веке, начавший свое структурное формирование в XVI, окончательно сложившийся и бурно развивавшийся в XVII, достигший апогея в XVIII – XIX, и даже в XX веке продолжавший существовать. По всей видимости, мы имеем дело с единственной в мире эпиграфической культурой, которую можно на массовом материале проследить практически до сегодняшнего дня. Так, в северном Вьетнаме последние стелы были созданы в конце 40-х гг., и с авторами текстов некоторых из них современные историки могли непосредственно беседовать [Nguy•n Thѕ Thўo, 37]. Исчезновение этой традиции, по всей вероятности, связано с окончательным крушением традиционных общинных институтов после жесткой аграрной реформы 50-х годов, заменой родовой эпиграфики современными надгробиями, привнесенными с Запада, а государственных надписей – характерными для всех стран социалистической ориентации монументальными памятниками (мемориальными досками, скульптурами и т. п.). На юге Вьетнама конец старой эпиграфической традиции и замена ее новой также связаны с изменением здесь общественного строя, во всяком случае, судя по данным Во Ван Тыонга [VБ V
n TђЙng, 48], в 60-х и даже начале 70-х гг. в г. Сайгоне в буддийских храмах продолжали устанавливать донаторские стелы, мало чем отличавшиеся от своих предшественниц более ранних веков на севере страны.


Еще одним отличием вьетнамской эпиграфики от аналогичных комплексов соседних стран ЮВА является ее ярко выраженная моноцентричность. Эпиграфический комплекс вьетнамцев состоит из мощного и постоянного на протяжении всего рассматриваемого периода времени центра (равнинные районы дельты Красной реки) и разного рода периферии (горные районы севера страны, более южные равнинные провинции), где надписей меньше, появляются они позже, но традиция их создания развивается по тем же законам, что и в центре. С учетом изложенного, изучение вьетнамской эпиграфики должно сводиться в основном к рассмотрению внутренних процессов, происходящих в единой общности, а не к сравнению динамики самостоятельного развития двух или нескольких эпиграфических центров в рамках одного государства, вернее одной культуры, как это делалось для надписей других стран ЮВА.


После выявления особенностей эпиграфического комплекса Вьетнама и определения степени репрезентативности имеющейся у нас выборки описаний вьетнамских надписей на «вечном» материале перейдем к изложению основной проблемы данной публикации – созданию на основании статистического исследования массовых источников периодизации истории Вьетнама XV – XVIII вв.


Предварительно несколько расширим введенное ранее типологическое разделение эпиграфического материала (см. схему № 2). В частности, из общинных надписей помимо донаторских и условных выделим созидательные, которыми назовем стелы, повествующие о «благодеяниях» без указания лиц, являвшихся их инициаторами, а также общинные надписи, фиксировавшие не действия (дарение, строительство, ремонт, восстановление и т.д.), а состояние. К ним, например, можно отнести воспроизведенные на камне истории культовых сооружений, списки земель общин, традиционные юридические нормы и т. п. Кроме того, в рамках донаторских стел выделим надписи, описывающие индивидуальные безвозмездные дарения (дарения одного лица), которые будут необходимы нам при изучении вопроса о формировании структуры вьетнамской эпиграфики на ее ранних этапах.


С тем чтобы проследить степень участия высших слоев вьетнамской общины в процессе создания эпиграфических памятников, из всей совокупности донаторских, условных и созидательных стел выделим чиновничьи, к которым отнесем надписи, фиксирующие «благодеяния», в которых имели право принять участие не все члены общины, а только те, кто занимал соответствующее социальное положение: находился на каком-то посту в государственном или общинном управленческом аппарате или готовился к конкурсным экзаменам на право поступления на службу, а также другие надписи в культовых объектах, строившихся в основном на средства чиновников (так называемые «Храмы литературы» разных уровней).


Таким образом в дальнейшем мы будем оперировать тремя типами эпиграфических памятников (государственные, родовые и общинные), последний из которых делится на три подтипа созидательные, донаторские и условные, а также на выделенные из донаторских индивидуальные надписи и выделенные из всех общинных чиновничьи. Государственные стелы отражали деятельность правящей династии и высших органов власти государства, родовые – отдельных семейных кланов вне рамок общин (как правило, родовые надписи были связаны с семьями военных чиновников или окончательно выделившихся из общины помещиков), чиновничьи – представителей общинной верхушки, связавшей себя с государственной службой в гражданском аппарате, условные – богатых и привилегированных слоев общины, донаторские и созидательные – всей общины, включая ее менее богатые слои. Привязка этих типов и подтипов к конкретным группам населения вьетнамского общества (особенно последних трех) во многом носит условный характер, поскольку, например, в числе донаторских надписей может оказаться стела, повествующая о дарении императора какой-либо конкретной пагоде, тем не менее, в своем абсолютном большинстве они соответствуют этому соотнесению.


Несколько слов о временных рамках исследования. В качестве верхней границы взят 1802 год. Это обусловлено не только неполной представленностью в данных каталогов эпиграфики XIX – XX вв., сколько тем, что применяемый метод исследования в отношении поздних периодов, описываемых в очень большом количестве разнообразных, хотя еще недостаточно изученных источников другого рода, преждевременен. Нижний предел (рубеж XIV и XV вв., точнее 1432 год – дата появления первой дошедшей до наших дней надписи после изгнания минских завоевателей) является и с традиционной точки зрения рубежом большого этапа в истории Вьетнама. Одновременно он определен имеющимся материалом: ранняя эпиграфика (до XV века) слишком немногочисленна, слишком рассеяна во времени и в пространстве, слишком сомнительно в большинстве своем датирована, чтобы ее можно было бы обрабатывать статистически, рассчитывая получить такие же надежные результаты, как и для более поздних периодов.


Теперь перейдем непосредственно к периодизации. В ее основу положен тезис о том, что установка стел была показателем активности соответствующих слоев вьетнамского общества. Кроме того, для общин она была делом достаточно дорогостоящим, но не насущно необходимым. Зафиксированные в тексте стел данные, как это неоднократно удается проследить даже по аннотациям надписей, могли продолжительное время оставаться на бумаге. Их перенос на «вечный» материал, как правило, осуществлялся в благоприятный период для данной конкретной общины, когда она располагала свободными (хотя бы относительно) средствами. Это тем более касается донаторских и созидательных стел, создание большинства из которых было логическим завершением строительства или ремонта культовых и общественно полезных сооружений (мосты, колодцы, дороги, и т. п.), а подобные мероприятия также за редкими исключениями осуществлялись в благоприятные годы, когда община получала некоторую передышку в своей непрерывной борьбе за существование. С целью, с одной стороны, проверить правильность этого тезиса, а с другой, при его подтверждении получить исходные материалы для документально обоснованной социально-экономической периодизации, обратимся к диаграммам погодного появления стел различных типов (диаграмма № 3) и подтипов общинных стел (диаграмма № 4). С тем чтобы уменьшить случайностные колебания, неизбежные при мелком масштабе (один год), и повысить степень «читаемости» диаграмм, они исполнены с усредненными значениями: погодные значения количества надписей заменены средним арифметическим за пять лет (данные за этот год, два предыдущих и два последующих). В основе подобного усреднения лежит тезис о том, что эпиграфическая активность или пассивность могли быть обусловлены даже не столько экономической ситуацией в данном конкретном году, сколько отражать состояние общества на протяжении определенного, хотя и непродолжительного периода. Для наглядности диаграммы сопровождаются схематическими указаниями на отдельные события в жизни страны, которые могли повлиять на экономическую ситуацию (стихийные бедствия, войны, голодные и урожайные годы и т.д.). Их список был составлен на основании наиболее подробных и надежных исторических хроник Вьетнама «Полных записей по истории Дайвьета» [32] и «Продолжении записей по истории Дайвьета» [33], охватывающих период до 1789 года.


Первый вывод, который можно сделать на основании этих диаграмм, это то, что наше предположение о погодном изменении количества вновь создаваемых стел (прежде всего общинных) как о своеобразной «кардиограмме» вьетнамского общества на разных этапах его развития безусловно подтверждается. Сложные периоды в истории страны – войны с внешним противником, усобицы, крестьянские выступления, неурожайные годы и стихийные бедствия – обусловливали резкое падение эпиграфической активности, и наоборот, периоды стабильности сопровождались ростом количества новых надписей. Процесс этот проходил на фоне непрерывного поступательного развития эпиграфической традиции в целом вплоть до первого десятилетия XVIII века и ее стабилизации на достаточно высоком уровне до конца этого века. Как и можно было предположить, наиболее чувствительной к социально-экономическим и политическим потрясениям оказалась общинная эпиграфика, в первую очередь донаторская и созидательная. В меньшей степени реагировал на них процесс создания условных и особенно чиновничьих надписей. Еще более независимо «вела себя» родовая эпиграфика, а появление государственных надписей вообще мало соотносилось с конъюнктурой и зависело от реальных позиций правящего дома в стране в тот или иной промежуток времени.


Попытаемся теперь проиллюстрировать справедливость высказанных выше соображений в ходе разбивки всего исследуемого этапа истории на периоды в соответствии с изменениями, отраженными диаграммами, а также таблицами №№ 5 и 6, в которых сведены обобщенные данные по типам, подтипам и расположению памятников эпиграфики каждого периода.


Совокупность сохранившихся стел, датированных годами до XV века (нулевой период), по своему типологическому составу существенно отличается от более поздней эпиграфики и близка к эпиграфическим комплексам соседних стран. В этот период выше процент государственных (14%) и родовых (4%) стел (в XV – XVIII вв. соответственно 1 и 2%). Напротив, общинной эпиграфики было меньше (59 против 97%), при этом представлена она лишь двумя подтипами (созидательная и донаторская), удельный вес которых среди общего числа памятников также значительно больше, чем за исследуемый период в целом (соответственно 14 и 4% для созидательных и 45 и 32% для донаторских). Существенную часть стел в этот период составляли надписи, отражавшие безвозмездные индивидуальные дарения (чаще всего от имени представителей господствующих классов) культовым сооружениям (27% при 3% в XV – XVIII вв.), что, кстати, характерно и для эпиграфики соседних стран .


Вероятно, таким образом компенсировалось отсутствие наиболее приспособленных для фиксирования индивидуальных дарений условных стел, которые (также как и чиновничьи) в те времена, судя по всему, еще не были изобретены. Пространственное распределение стел до XV века в целом соответствует тому, что было позднее: ранних надписей практически не найдено на территории южной периферии, все они сосредоточены в дельте Красной реки, в прилегающих горных районах и чуть южнее в провинциях Нгеан и Тханьхоа. В то же время расположены они более равномерно. В южной части стелопродуцировавшего района (провинции Нгеан, Тханьхоа, Тханьбинь и Шоннамха) их было примерно столько же (43%), сколько и в северной (Киньбак, Хайзыонг, Шонтай и Шоннамтхыонг 45%). Существовавшее в более поздние периоды подавляющее преимущество севера (88 против 10%) еще не проявилось.


Первый период (1432–1505) практически полностью совпадает с этапом, выделяемым на основании изучения политической и социально-экономической истории вьетнамского средневековья по нарративным источникам, а именно, с этапом восстановления государственной независимости страны после многолетней минской оккупации и ее расцвета при династии Ле Шо. Сильная власть и экономическое могущество центра предопределили абсолютное преобладание государственных
надписей (57%), незначительное количество противостоящих им родовых (6%), и наименьший за все периоды процентом общинных (33%), которые по-прежнему представляют лишь два подтипа – донаторские и созидательные. Архаизм структуры эпиграфики этого периода подчеркивается высоким процентом (22% от всех при 4% в целом) не содержащих конкретной адресовки созидательных стел, отсутствием условных и чиновничьих надписей, высоким удельным весом (50%) индивидуальных дарений среди донаторских формул. Граница периода – практически полная замена государственных надписей на родовые – совпадает с ослаблением и уходом в тень центральной власти и началом открытой междоусобной борьбы военных родов, представляющих различные регионы страны. Это свидетельствует о том, что сильная власть центра в те годы, по-видимому, препятствовала появлению родовой эпиграфики. Косвенное подтверждение этому находим в хронике «Полные записи по истории Дайвьта», которая, описывая события 1507 года, сообщает: «Понизили Фам Кхием Биня до хиен-шат-шы [провинции] Хайзыонг. В то время [Фам] Кхием Бинь вместе с Ле Чаном совершили преступление, выразившееся в создании надписи на камне, о чем доложили чиновники династии. Поэтому и понизили» [32, IV, 440].


Государственная эпиграфика располагалась в основном на родине царствующей династии Ле Шо в южной провинции Тханьхоа (19 из 26, или 73%). В отличие от нее, общинные надписи распределены в географическом отношении чрезвычайно равномерно по 2 – 4 в каждой из провинций дельты Красной реки. Появляются они и в ближней горной периферии (провинция Анкуанг – 2 стелы). В этом периоде, как и в любом последующем, на севере дельты их было уже значительно больше, чем на юге (соответственно 11 и 4). В то же время факт не менее сильного эпиграфического юга на ранних этапах, который был отмечен выше, находит свое косвенное подтверждение и в материалах этого периода: возрождающаяся традиция создания общинной эпиграфики


явно продвигалась с юга на север (см. схему № 7). Первые надписи отмечены в Тханьхоа (1451) и Шоннамтхыонге (1453), затем появились в Шонтае (1470), Шоннамха (1471) и Тханьбине (1472), и лишь после этого на левом берегу Красной реки в Киньбаке (1473), Хайзыонге (1476) и Анкуанге (1493).


Второй период (1507–1515), выделенный на основании эпиграфического материала, также практически полностью совпадает с традиционно признанным этапом развития вьетнамского общества, характеризующимся пока еще в основном скрытой, но достаточно острой борьбой за власть различных военных группировок на фоне ослабления центральной администрации. Это, как уже указывалось выше, нашло отражение в замене государственной эпиграфики на родовую. Несмотря на явное осложнение социально-экономической обстановки в стране, зафиксирован быстрый прирост общинной эпиграфики (с 0,23 до 0,89 стел в год, или почти в 4 раза). Объяснений этому можно привести два. Во-первых (в меньшей степени), это дальнейшее развитие самой традиции создания надписей на «вечном» материале, во-вторых, большая свобода действий, которую получили общины (так же как и отдельные роды) по мере ослабления контроля со стороны центральной власти в связи с ее упадком. Впрочем, структура совокупности общинных стел меняется незначительно: донаторских, по-прежнему, лишь половина от всех в связи с архаически высоким процентом созидательных; условные и чиновничьи все еще не появились. Тем не менее, одно существенное изменение все же можно отметить: начиная с этого периода уменьшается процент индивидуальных донаторских стел. Если ранее их была половина в этом подтипе, то в дальнейшем их будет не более 10% в каждом из периодов.


В плане пространственного распределения эпиграфики продолжает расти доля дельты Красной реки (11 из 13 или 85% всех и 7 из 8 или 88% общинных надписей). 3 из 4 родовых стел найдены в Хайзыонг (2) и Тханьхоа (1) провинциях, где базировались ведущие военные роды, боровшиеся за власть в стране.


Во второй половине 10-х начале 20-х гг. борьба за власть вылилась в открытую междоусобную войну феодальных родов, сопровождавшуюся крупными крестьянскими выступлениями. Для создания надписей условия (экономические и иные) были самые неблагоприятные, и в течении шести лет (1516–1521) не отмечено ни одной новой стелы.


Третий период (1522–1545) также совпадает с общепринятым периодом истории Вьетнама, характеризующимся относительной стабилизацией обстановки в стране в связи с приходом к власти новой династии – династии Мак (1527–1593). Интенсивность появления общинной эпиграфики восстановилась примерно на уровне предыдущего периода (соответственно 0,96 и 0,89 надписей в год), однако типологическая структура совокупности общинных стел существенно изменилась. Резко повысился процент донаторских надписей, которые составили 88% от всех, и соответственно упал процент созидательных (с 31 до 4%), появляется первая сохранившаяся условная надпись (1541 г.). Ни одной государственной надписи этого периода не сохранилось. Данные о создании при Маках единственной стелы этого типа – посмертной надписи в честь первого императора указанной династии Мак Данг Зунга (1483–1541, правил с 1527 по 1530 г.), которые учтены в этой работе, взяты нами у Ле Куи Дона [35а, III, 272–273]. Отсутствие сохранившихся государственных надписей этого периода может быть связано с тем, что Маки при всех последующих династиях считались узурпаторами, и их стелы, по всей вероятности, безжалостно уничтожались. Указанная гипотеза о причинах отсутствия государственной эпиграфики в III периоде подтверждается аналогичной картиной и в другие периоды правления «узурпаторов» IV и V («маковские») и XIX и XX («тайшонские»). Интересно отметить, что в общинных стелах имена маковских сановников, в том числе и членов императорской семьи, а также датировка по маковским девизам правления благополучно сохранились до наших дней, при этом некоторые из подобных надписей возобновлялись уже после падения этой династии. Отсутствие же в тот период родовых стел обусловлено, на наш взгляд, в первую очередь укреплением центральной власти и поражением, а в ряде случаев и полным уничтожением наиболее могущественных и богатых родов, которые ранее создавали эти надписи.


Распределение вновь созданных общинных стел по провинциям дельты Красной реки по-прежнему достаточно ровное. Намечается преобладание в эпиграфическом отношении в рамках дельты родины Маков – провинции Хайзыонг. Это выразилось в появлении здесь первой условной надписи и наибольшем количестве создаваемых общинных стел вообще (8 из 23 или 35%). Условные надписи, по всей видимости, обязаны своим появлением процессу постепенного расслоения вьетнамской общины, выделению более богатых общинников, которые, используя удачно найденные новые эпиграфические формы, подчеркивали и соответствующим образом оформляли свои «особые» отношения с прочими общинниками и коллективом общины в целом. Ранее роль условных стел, по-видимому, частично играли индивидуальные донаторские надписи, падение относительного количества которых приходится примерно на то же самое время. Впрочем, до того, как новый подтип общинной эпиграфики стал массовым, прошло еще более полувека.


Четвертый период (1546–1554) совпадает по времени с ожесточенной борьбой за маковский престол, который сопровождался кровопролитными сражениями во всех провинциях севера, но особенно в Хайзыонг и Киньбак. Как и можно было предположить, в эпиграфическом отношении он оказался практически «пустым» (всего три стелы или 0,33 надписи в год).


Пятый период (1556–1591) соответствует последнему этапу правления в дельте Красной реки династии Мак. После окончания борьбы за трон в конце 40-х – начале 50-х гг. наступил период стабильности, сопровождавшийся быстрым ростом эпиграфической активности, особенно после урожайного 1560 года. Количество вновь поставленных общинных стел по сравнению с последним «благополучным» периодом (третьим) выросло почти в 4 раза (с 0,96 до 3,50 в год). По-прежнему, подавляющее большинство из них составляли донаторские (88% от всех). Условных было мало (3%), но распределены они весьма равномерно (по одной в провинциях Шонтай, Шоннамха и Киньбак), что говорит об универсальном характере процесса формирования этого нового подтипа общинных надписей. Новым важным моментом в развитии эпиграфического комплекса Вьетнама стало появление в этот период первой сохранившейся чиновничьей стелы. Как и следовало ожидать, создана она была все в том же маковском Хайзыонге. В четвертом и пятом периодах впервые при Маках отмечены родовые стелы. Они единичны (менее 2% от всех), но сам факт их появления может свидетельствовать о некотором ослаблении центральной власти.


Как и ранее, основная часть стел этого периода была поставлена на равнине Красной реки (82% от всех), причем из расположенных здесь провинций с заметным отрывом лидировала родина Маков – Хайзыонг (38%). Вновь появляются общинные стелы в более южных районах (Тханьбинь, Тханьхоа и даже Нгеан). Следует отметить, что хотя север (княжество Маков) и юг (княжество Ле-Чиней – Нгуенов) в этот период были в политическом отношении самостоятельными государственными образованиями, в эпиграфическом смысле они составляли единое целое. На юге в общине происходили те же эпиграфические процессы, что и на севере, хотя и в меньшем объеме и с некоторым опозданием. С этой точки зрения юг – периферия севера (дельты), впрочем, более активная и самостоятельная, чем горная периферия.


Шестой период (1592–1602) полностью совпадает с этапом многолетней ожесточенной войны в дельте Красной реки между группировкой Чиней-Нгуенов с одной стороны и Маков с другой за господство над всей территорией страны, закончившейся поражением Маков. Тем не менее, он не оказался «пустым», как, например, четвертый (1546–1554). Эпиграфическая традиция уже была настолько сильна, что даже в самые неблагоприятные годы кое-где все же находили средства на создание новых надписей, хотя их количество, конечно же, резко уменьшилось (с 3,58 до 1,27 в год или почти в три раза). Сильнее всех пострадали провинции Хайзыонг (с 1,28 до 0,09 в год или в 14,2 раза) и Киньбак (с 0,50 до 0,09 или в 5,6 раза), а в находившейся чуть в стороне от главных событий Шонтай эпиграфическая активность осталась примерно на прежнем уровне (соответственно 0,58 и 0,45 в год). Особенно сложной ситуация была в 1596–1600 гг., когда в дельте Красной реки не было создано ни одной новой стелы. Расходы по ведению войны, мобилизация больших людских ресурсов на эти цели привели к уменьшению количества новых надписей и на юге территории, контролируемой Чинями-Нгуенами, хотя и в меньшей степени.


Разные подтипы общинной эпиграфики реагировали на обострение обстановки в стране по-разному. Например, количество условных надписей в этот сложный период даже увеличилось (с 0,08 до 0,18 в год). По-видимому, при более благоприятных условиях этих стел было бы еще больше: традиция их создания продолжала быстро набирать силу. Впрочем, все новые условные стелы появились в Шонтай, где, как уже отмечалось, сохранялось относительное благополучие.


Седьмой период (1603–1622) – период первого «эпиграфического расцвета». Количество вновь созданных надписей выросло в 2,9 раза (с 3,58 до 10,40 в год) по сравнению с «благополучным» пятым и в 8,2 раза (с 1,27 до 10,40) по сравнению с предыдущим. Это было связано со стабилизацией обстановки в стране после вытеснения Маков в северные горные районы (в провинцию Каобанг), вместе с которыми была либо вытеснена, либо физически уничтожена существенная часть военных родов, господствовавших в дельте, и, как следствие, уменьшилась эксплуатация общин. Немаловажную роль в увеличении эпиграфической активности сыграло особое внимание, которое проявил новый правящий в дельте дом – дом Чиней к процессу создания надписей. В частности, один из сыновей тюа Чинь Тунга (1548–1623, правил с 1570 по 1623 г.) – Чинь Диен – считается основателем профессии создателей стел и почитался ими как тиен-шы или дух покровитель этой профессии [Trѕnh Nhђ T®u, 46, 81].


Быстрый рост количества новых стел по-прежнему происходил в основном за счет донаторских (82% от всех), однако и условных надписей создается все больше (0,85 в год или 8%). Они появлялись уже практически каждый год и встречались почти во всех провинциях равнины Красной реки, причем их количество (как и количество донаторских) уменьшалось по мере движения с севера на юг (Хайзыонг – 6, Киньбак – 5, Шонтай – 3, Шоннамтхыонг – 2, Шоннамха – 0, Тханьбинь – 1). Практически то же самое можно сказать и о чиновничьих стелах с той лишь разницей, что их было существенно меньше (0,35 в год).


К седьмому периоду относятся первые дошедшие до нас общинные стелы столицы страны Тханглонга. По всей вероятности, это связано не с тем, что столичная эпиграфика появилась впервые только тогда, а с тем, что более ранние надписи (за исключением экзаменационных стел) были уничтожены во время многократных штурмов города Чинями в конце XVI века, сопровождавшихся тотальными разрушениями.


Подавляющее большинство стел в этот период по-прежнему было создано в дельте Красной реки и примыкающей к ней провинции Тханьбинь (189 из 208 или 91%). Удельный вес каждой провинции дельты в общей сумме надписей стабилизировался, чтобы при немногочисленных изменениях сохраниться вплоть до конца XVIII века: Хайзыонг (36% от всех), Киньбак (21%), Шоннамтхыонг (12%), Тханьбинь (10%), Шонтай (5%), Шоннамха (5%). Обращает на себя внимание резкое снижение зпиграфической активности в провинции Шонтай по сравнению с XVI веком, причины которого до конца не ясны. Можно предположить, что в это время здесь произошли какие-то тяжелые региональные потрясения, оказавшие существенное негативное воздействие на экономическую ситуацию в провинции. Во всяком случае, происходившие в этой провинции эпиграфические процессы в данном и двух последующих периодах весьма напоминают аналогичные процессы в провинции Хайзыонг во время восстаний 40–50-х гг. XVIII века. Более южные провинции Тханьбинь (10% от всех) и Тханьхоа (5%) явно тяготеют к дельте и составляют с ней в эпиграфическом отношении либо единое целое, либо слабо выраженную периферию (только Тханьхоа). В дальнейшем ситуация постепенно менялась: круг провинций, входивших в центр традиции, имел тенденцию к постоянному сужению.


Границей между седьмым и восьмым (1623–1645) периодами как в политическом, так и в эпиграфическом отношении является последнее крупное наступление Маков из Каобанга на дельту Красной реки, взятие ими Тханглонга и разгром новой чиньской администрации по всей дельте. Это событие ознаменовало конец периода относительного спокойствия и начало для вернувшихся в Тханглонг в том же 1623 году Чиней изнурительной борьбы на два фронта – с Маками на севере и окончательно отделившимися и занявшими районы южнее Нгеана Нгуенами.


Краткосрочные успехи Маков в борьбе с Чинями в 1623 году и последовавшее за этим военное противоборство имели тяжелые последствия для страны. Количество вновь поставленных стел с 22 в 1622 году сократилось до 2 в 1623. В среднем за год их было поставлено на две меньше, чем в предыдущем периоде (8,04 и 10,40), несмотря на явное дальнейшее быстрое развитие эпиграфической традиции как таковой. В рамках восьмого периода мы имеем дело с полным минициклом: спад (поражение от Маков в 1623 году) подъем (некоторая стабилизация в конце 20-х – 30-х гг.) спад (усиление давления на юг, на Нгуенов, в начале 40-х гг., потребовавшее больших материальных затрат и осложнившее экономическую ситуацию во вьетнамском обществе). Хотя количество донаторских надписей существенно уменьшилось по сравнению с предыдущим периодом (с 8,50 до 5,26 в год), тем не менее они по-прежнему составляли основную массу создаваемых стел (65%). Количество же условных надписей продолжает расти несмотря ни на что, как в абсолютном выражении (с 0,85 до 2,09 в год), так и относительно других типов и подтипов эпиграфики (с 8 до 26% от всех). Начиная с 1628 года они создаются ежегодно. Впрочем, рост их числа ограничен: достигнув в 1629 году показателя 4 новых надписей в год, они стабилизируются на этом уровне вплоть до конца периода. Как и всегда во время активных военных действий, когда роль гражданской администрации государства падала, существенно сократилось количество чиновничьей эпиграфики (с 0,35 до 0,04 в год).


Что касается пространственной дистрибуции стел, то в этот период провинция Киньбак (31% от всех) обошла Хайзыонг (30%). Произошло это в основном за счет условных надписей, центром традиции создания которых безусловно стала Киньбак (47% от всех условных), а также серьезных разрушений в Хайзыонг, которая в те годы в очередной раз стала местом наиболее ожесточенных столкновений между Чинями и Маками. Увеличился разрыв между дельтой и южной периферией, куда помимо Нгеан (1%) и Тханьхоа (3%) отошла и провинция Тханьбинь (4%), причем на этот раз уже окончательно. Первые общинные (донаторские) стелы появились и на крайнем юге (во владениях Нгуенов), вьетское население которого ранее, по всей вероятности, надписей на «вечном» материале не делало. Данное обстоятельство скорей всего связано с принудительным переселением туда части северовьетнамских крестьян, попадавших в массовом порядке в плен во время неудачных походов на юг огромных чиньских армий. Вместе с собой они принесли и привычные им традиции, которые, как покажет будущее, не смогли пустить здесь глубоких корней, так как организация деревни на юге страны была несколько иной, чем на севере, и не способствовала созданию общинной эпиграфики.


Девятый период (1646–1656) является первым, который не совпадает с этапом, выделяемым на основании изучения нарративных источников. В соответствии с традиционной периодизацией он скорее является продолжением предыдущего, а не чем-то самостоятельным. Тем не менее, с точки зрения эпиграфики эти 11 лет имеют свои четкие границы и отличающиеся от других промежутков времени исторические характеристики: они являются как бы временным затишьем между двумя крупными кампаниями противоборства Чиней и Нгуенов, причем если в первой инициатива была в руках северян, то во второй она перешла к южанам.


Начало этого периода попадает на достаточно редкий для Вьетнама всеобщий урожайный год (1646), что определило очередной подъем эпиграфической активности. Как и в любой другой относительно «благополучный» период рост числа новых стел в целом (с 8,04 до 11,70 надписей в год) шел параллельно с увеличением количества чиновничьих (с 0,04 до 0,73). Однако прирост общинных надписей в целом происходил в основном за счет условных (с 2,09 до 5,55), впервые вышедших на первое место по численности (47% от всех). Напротив, число донаторских даже уменьшилось (с 5,26 до 4,09 в год), что частично можно объяснить все тем же ростом количества условных стел: многие мероприятия, проводимые в общинах, которые отражались ранее в донаторских надписях, стали описываться в формулах условной эпиграфики.


В пространстве надписи этого периода размещены примерно так же, как и в предыдущем, разве что еще заметнее стали отрыв Киньбака (36%) и Хайзыонга (31%) и отставание южной периферии.


Самый продолжительный десятый период (1657–1694) также не совпадает с принятой исторической периодизацией, перекрывая традиционную дату окончания войн между Чинями и Нгуенами (1672). Его верхний предел также трудно соотнести с какими-то конкретными политическими событиями: границы периода определены исключительно на основании изучения процессов, происходящих в рамках эпиграфического комплекса. Серия кровопролитных и разрушительных войн между Чинями и Нгуенами, которыми начался период, нашла свое отражение в дальнейшем уменьшении создаваемых ежегодно донаторских надписей и сокращении прироста условных. К концу 50-х гг., когда обстановка стабилизировалась, рост наблюдался и у тех, и у других, причем пропорциональный: соотношение между донаторскими (30–50% от всех общинных) и условными (50–70%) оставалось неизменным для каждого года на протяжении всего периода.


Таким образом главной особенностью десятого периода был стремительный рост количества общинной эпиграфики за счет примерно пропорционального увеличения количества условных (с 5,55 до 17,40 в год или в 3,1 раза) и донаторских стел (с 4,09 до 9,03 или в 2,2 раза) при сохранении примерно на том же уровне других подтипов (чиновничьи 0,73 и 0,71; созидательные 1,36 и 1,50). Рост этот был в целом плавным, но в то же время весьма чувствительным к воздействию внешних факторов. Так, сдерживающее влияние на эпиграфическую активность оказывали и неурожаи конца 60-х гг., и последний неудачный поход против Нгуенов (1672), и (особенно) стихийные бедствия, голод и крестьянские выступления 80-х гг.(начиная с 1681), которые даже привели к временному уменьшению количества вновь создаваемых ежегодно стел. Впрочем, принципиальных эпиграфических изменений не произошло и в это время: соотношение донаторских и условных надписей осталось неизменным. В конце 80-х начале 90-х гг. темпы прироста общинных надписей восстановились.


Существенных изменений в географической дистрибуции эпиграфики не произошло. К ним можно отнести лишь возвращение Шонтай (12% от всех надписей периода) в число ведущих стелопродуцирующих провинций страны и прогрессирующее отставание южной периферии.


Одиннадцатый период (1695–1710) также сложно выделить на основании изучения только политической истории Вьетнама, поскольку он не имеет четких событийных границ, падает на относительно спокойный этап существования страны, во время которого отсутствовали крупные военные столкновения и тяжелые стихийные бедствия. Этот период в истории вьетнамского государства обычно не привлекает особого внимания исследователей, между тем данные эпиграфики позволяют сделать вывод о его чрезвычайной важности, поскольку это было время столь редкого в истории страны экономического расцвета, своеобразный до сих пор никем не отмеченный «золотой век» в новой истории Вьетнама, по крайней мере северного.


В достигшей своего количественного апогея общинной эпиграфике (65,80 надписи в год или в 2,2 раза больше, чем в десятом периоде) донаторские стелы (31,80) не только догнали, но и вновь перегнали по темпам прироста условные (29,30), и ежегодное соотношение между ними изменилось с 50–70% в пользу условных на 50–65% в пользу донаторских. Это свидетельствует об экономическом оживлении во вьетнамской деревне, об активном строительстве и реконструкции общественно-полезных сооружений и объектов, проводимых здесь в указанное время, об улучшении положения если не беднейших, то во всяком случае средних слоев крестьян, чье благосостояние хотя и не позволяло выделить необходимое количество средств для условных стел, но в то же время было достаточно прочным, чтобы активно участвовать в совместной деятельности на общее благо, которую отражали донаторские надписи. Показателем стабильности и устойчивости вьетнамского общества в одиннадцатом периоде является также не менее быстрый прирост количества чиновничьих стел (с 0,71 до 1,88 или в 2,6 раза по сравнению с предыдущим), что для Вьетнама во все времена было безусловным свидетельством общественной стабильности.


В территориальном распределении вновь появившихся стел изменений не произошло: преимущество северной части дельты Красной реки (Хайзыонг – 35%, Киньбак – 26%, Шонтай – 22%, все три вместе 83%) оставалось подавляющим.


Двенадцатый (1711–1715), тринадцатый (1716–1720) и четырнадцатый (1721–1730) периоды по времени практически совпадают с правлением в северном Вьетнаме известного реформатора тюа Чинь Кыонга (1686–1729, правил с 1709 по 1729), который, в отличие от большинства своих предшественников, пытался активным образом повлиять на экономическую ситуацию во вьетнамском обществе. Его приход к власти ознаменовался катастрофическим голодом 1712–1713 гг., унесшим десятки тысяч жизней, который привел к резкому уменьшению количества вновь создаваемых общинных надписей (с 65,80 до 34,60 надписи в год), особенно наиболее чувствительных к конъюнктуре донаторских (с 31,80 до 13,80) и чиновничьих (с 1,88 до 1,20), и возвращению количественного превосходства условных (50% от всех) над донаторскими (40%). В тринадцатом периоде (1716–1720) обстановка в стране нормализовалась. Количество новых стел в целом увеличилось (с 34,60 до 42,20 в год), хотя продолжало отставать от рекордного одиннадцатого периода (65,80), а число донаторских вновь максимально приблизилось к количеству условных (соответственно 43 и 47%).


Эпиграфические показатели четырнадцатого периода свидетельствуют о серьезнейших изменениях, происходивших во вьетнамском обществе в это время, которые, по всей видимости, явились следствием экономических реформ Чинь Кыонга. При сохранении практически на том же уровне количества вновь создаваемых общинных стел (XIII – 42,20 в год; XIV – 37,10) структура их совокупности резко изменилась: количество условных надписей неуклонно увеличивалось (с 19,80 до 24,00), а число донаторских также неуклонно падало (с 18,20 до 10,20). Указанные эпиграфические процессы, на наш взгляд, свидетельствуют об обострении ситуации во вьетнамской деревне в указанное время, ускорении имущественной дифференциации внутри общины, распаде системы общинного коллективного землепользования. Все эти процессы резко активизировались в результате мероприятий, проводимых чиньским реформатором, что, по всей видимости, и стало одной из главных причин формирования тугого узла противоречий, буквально взорвавших вьетнамское общество в середине XVIII века.


Распределение вновь созданных стел по провинциям в XII периоде позволяет выявить районы, наиболее пострадавшие от голода 1712–1713 гг. Это прежде всего Киньбак (снижение с 26 до 20%) и Шонтай (с 22 до 18). Доля Хайзыонг (35%) осталась прежней, а в южной части дельты последствия голода ощущались, по-видимому слабее: доля Шоннамха в общем количестве эпиграфических памятников удвоилась (с 6 до 12%). В XIII и XIV периодах все вернулось на свои места: Хайзыонг (32–34%), Киньбак (24–31%), Шонтай (20–25%), Шоннамтхыонг (7%), Шоннамха (5%).


Пятнадцатый период (1731–1738), судя по данным эпиграфики, был относительно благополучным. Для него характерны сохранение прежних пропорций географического распределения стел и устойчивый рост количества новых общинных надписей (с 36,80 до 48,50 в год), причем как условных (с 24,00 до 32,00), так и донаторских (с 10,20 до 12,40). Явным признаком стабильной ситуации в обществе является и один из наиболее высоких среди всех периодов показатель прироста чиновничьих стел (2,62 в год). Учитывая, что XV период являлся кануном грандиозных гражданских войн 40-х – 50-х гг. XVIII века, ситуацию можно оценить как парадоксальную, во всяком случае не соответствующую общепринятым представлениям об истории этого времени, согласно которым в 30-е гг. происходило непрерывное и быстрое обнищание деревни, приведшее к крупному социальному взрыву. Данные эпиграфики свидетельствуют, что это были годы относительного экономического подъема, по крайней мере по сравнению с предыдущими этапами. Все это позволяет выдвинуть гипотезу о том, что, рассматривая причины последовавших за этим войн, необходимо, помимо чисто экономических, обратить внимание и на политические, в частности, на конкретные региональные и иные противоречия внутри господствующего класса. Если бы этот взрыв был обусловлен только предельным обнищанием деревни, то он скорей всего произошел во время или сразу после катастрофического голода 1712–1713 гг., а не через 26 лет, когда ситуация в стране по всем параметрам была значительно стабильнее. Если бы восстания начались на фоне голода и экономического упадка, то восставшим вряд ли хватило потенциала для активного сопротивления центральным властям без помощи извне в течение более чем двух десятков лет. Забегая чуть вперед, отметим, что резкое падение эпиграфической активности, которое мы будем наблюдать в следующих двух периодах, также, по-видимому, отражало не причины восстаний, а было следствием ожесточенных боев в дельте Красной реки между правительственными войсками и повстанцами.


Шестнадцатый период (1739–1749) совпадает с началом и апогеем гражданских войн на севере Вьетнама, охвативших сначала всю дельту Красной реки, а затем и прилегающие к ней горные районы и частично Тханьхоа и Нгеан. Ожесточенный характер боевых действий и уровень разрушения экономического потенциала страны в ходе их ведения ярко отразились в эпиграфике. По сравнению с предыдущим периодом число вновь создаваемых общинных надписей уменьшилось почти в три раза (с 48,50 до 17,00 стел в среднем в год), в том числе донаторских в 3,7 раза (с 12,40 до 3,36), условных в 2,8 раза (с 32,00 до 11,50), чиновничьих в 2,1 раза (с 2,62 до 1,27). Наиболее тяжелое положение сложилось, по всей видимости, в конце 40-х гг., в частности, в 1747 и 1748, которыми не датирована ни одна сохранившаяся донаторская стела.


Как всегда в «неблагоприятные» периоды, когда возможности отдельных родов реализовать свои «эпиграфические потребности» в рамках общин существенно сужаются, наблюдается повышение их собственной активности в этой сфере: несмотря на катастрофически сложную экономическую и политическую обстановку в стране, количество родовых стел увеличивается как в абсолютном (с 0,75 до 1,09 надписей в год), так в относительном (с 2 до 6% от всех стел периода) выражении.


Количество общинных стел сократилось во всех без исключения провинциях, но больше всех пострадала Хайзыонг, где, собственно, и начались первые крупные столкновения: за 10 лет (с 1740 по 1749) здесь зафиксированы лишь 1 донаторская и 3 условных надписи, и из безусловных «эпиграфических лидеров» эта провинция переместилась по этому показателю на одно из последних мест среди всех равнинных территорий дельты Красной реки. В остальных провинциях снижение эпиграфической активности было примерно пропорциональным.


Семнадцатый период (1750–1758) совпадает с завершением гражданских войн в северном Вьетнаме. Военные действия стали постепенно затухать, большая часть выступлений оказалась подавленной. Процесс постепенной стабилизации ситуации привел к некоторому росту эпиграфической активности (с 18,20 до 23,10 надписи в год) за счет условных стел (с 11,50 до 16,80). Число чиновничьих стабилизировалось, правда, на достаточно низком уровне (соответственно 1,27 и 1,22), а количество донаторских продолжало уменьшаться (с 3,36 до 2,56). «Неблагополучность» этого периода подчеркивается и сохранением высоких показателей родовой эпиграфики (1,11 надписей в год и 5% от всех). В географическом распределении надписей также не произошло существенных перемен. Отметим лишь постепенную нормализацию ситуации в Хайзыонг (основные военные действия XVII периода велись на окраинах дельты и за ее пределами), чья доля в общем количестве стел вновь выросла (с 10 до 19%).


В восемнадцатом периоде (1759–1785) положение в северном Вьетнаме внешне стабилизировалось, что проявилось в росте количества вновь создаваемых условных (с 16,80 до 21,80 в год) и чиновничьих надписей (с 1,22 до 1,78) и соответственно падении родовых (с 1,11 до 0,84 или с 5 до 3% от всех). Однако показатель уровня благосостояния основной части вьетнамского общества – число донаторских стел продолжал падать (с 2,56 до 2,46): стабилизация XVIII периода не имела под собой прочных основ, что, впрочем, и показали дальнейшие события.


Девятнадцатый период (1786–1796) вновь был весьма неблагоприятным для экономики, а равно и для создания новых эпиграфических памятников. Падение Чиней, завоевание дельты Красной реки южновьетнамской крестьянской армией Тайшонов и последовавшее за этим крупномасштабное вторжение цинского Китая сопровождались кровопролитными сражениями и разорением севера страны. Это привело к уменьшению количества вновь создаваемой общинной эпиграфики (с 27,20 до 24,30 надписей в год), но на этот раз за счет условных стел (с 21,80 до 18,60) при сохранении примерно на том же уровне числа чиновничьих (1,78 и 1,73) и даже некотором росте донаторских (с 2,46 до 3,18). Более того, после 1790 года – года окончания основных боевых действий – количество новых условных стел продолжало падать, а количество донаторских стало расти. По-видимому, этот процесс отражал своеобразную политику Тайшонов в северовьетнамской деревне, направленную на укрепление и консолидацию сельскохозяйственных общин с одной стороны и, с другой, на подавление в них прочно связанной с Чинями верхушки, которая являлась основным производителем условной эпиграфики.


Снижение прироста новых общинных надписей в равной степени коснулось всех районов северовьетнамской равнины. Отметим лишь провинцию Шоннамха, чьи показатели в XVIII и XIX периодах (соответственно 2 и 1% от всех при обычных для прошлых периодов 5 – 7%) свидетельствуют об окончательном ее отдалении от центра эпиграфической традиции и переходе в южную периферию.


Двадцатый период (1797–1802) – весьма непродолжительный этап относительно спокойного правления в северном Вьетнаме династии Тайшонов вплоть до ее падения – ознаменовался новым ростом числа вновь создаваемых общинных надписей (с 24,30 до 30,00) и вновь исключительно за счет донаторских (с 3,18 до 6,83), чиновничьих (с 1,73 до 3,00) и созидательных (с 0,73 до 2,33), что свидетельствует об относительно благополучной ситуации в обществе. Количество условных продолжало падать (с 18,60 до 17,80): отмеченные ранее особенности политики Тайшонов в отношении северовьетнамских общин продолжали иметь место и ярко отражались в эпиграфике.


XX период представляет собой также полный цикл (спад – подъем – спад): в последние два года отмечается новое уменьшение эпиграфической активности, связанное с войной с южновьетнамскими Нгуенами и падением династии Тайшонов.


***


На наш взгляд, получение детальной и обоснованной периодизации истории Вьетнама XV – XVIII вв. можно отнести к одним из наиболее интересных результатов системного изучения вьетнамской эпиграфики. Сильной стороной этой периодизации является то, что она не претендует на «революцию» в наших представлениях об истории этого периода, но существенно дополняет, корректирует и конкретизирует уже сложившиеся за многие годы исторических исследований взгляды. Среди наиболее важных заключений по периодизации, сделанных на основе статистического изучения эпиграфики, следует отметить выделение первой четверти XVII века (VII период, 1603–1622 гг.), которая чрезвычайно скупо освещена в нарративных источниках, в качестве наиболее продуктивного и решающего этапа в формировании северовьетнамского княжества Чиней, просуществовавшего до конца XVIII века. Кроме того был обоснован вывод о фактической переориентации Чиней от политики конфронтации с южновьетнамскими Нгуенами к решению собственных внутренних проблем задолго до их последнего похода на юг в 1672 году. Высокая чувствительность эпиграфических процессов к экономическим и политическим потрясениям в стране предоставила неплохие возможности оценить реальную значимость ряда событий. В частности, удалось установить катастрофический для страны характер последствий вторжения в дельту Красной реки армии Маков в 1623 году и неурожая 1712–1713 гг., которые в хрониках отмечены лишь вскользь. В ранней новой истории Вьетнама выделен чрезвычайно важный этап «золотого века» – периода максимального экономического расцвета страны (1695–1710), который до настоящего времени не привлекал к себе внимания исследователей в той степени, в которой он этого заслуживает.


Статистическое исследование эпиграфики позволило получить фактический материал для изучения ряда конкретных исторических проблем. Так, анализ надписей дал основания для заключения о том, что несмотря на политический антагонизм, Чини во многом выступили продолжателями внутриполитической линии вытесненных ими из дельты Красной реки Маков, сохранив практически неприкосновенным не только аппарат гражданских чиновников враждебной им династии, но и проводимую этим аппаратом политику. Конкретные данные о состоянии экономики страны в разные периоды истории, полученные в результате комплексного анализа стел, ставят под сомнение сложившееся представление о тюа Чинь Кане (1632–1709, официально правил с 1682 по 1709) как о пассивном и неумелым правителе, и, наоборот, существенно снижают авторитет активного реформатора тюа Чинь Кыонга (1686–1729, правил с 1709 по 1729), реальные последствия мероприятий которого объективно во многом оказались не на пользу его стране. Эта же информация заставляет совершенно по-новому взглянуть на гражданские войны 40-х – 50-х гг. XVIII века, переведя их из разряда голодных крестьянских бунтов в разряд ожесточенного межрегионального соперничества феодальных военных группировок. Изучение эпиграфического материала также поставило под серьезное сомнение принятый в нашей научной литературе тезис о быстрой феодализации вождей крестьянского восстания Тайшонов еще до их прихода на север страны. Данные стел свидетельствуют, что на последнем этапе правления этой династии в северном Вьетнаме (XX период, 1797–1802 гг.) здесь происходили грандиозные целенаправленные структурные и иные изменения, являвшиеся по сути своей прямым отрицанием многого из того, что сложилось в обществе на протяжении последних трех веков, в частности, попытки возрождения общины в ее архаичном виде, небывалое усиление гражданского чиновничества и позиций буддийского духовенства.


Статистическое изучение вьетнамской эпиграфики не только дало ответы, но и поставило новые вопросы, которые требуют тщательного дополнительного исследования с привлечением конкретного материала, в первую очередь полных текстов стел. К наиболее интересным из них относится проблема провинции Шонтай, в частности, резкого снижения эпиграфической активности в ней на протяжении большей части XVII века. Наконец, еще одним итогом данного исследования, не менее важного, чем предыдущие, стало создание автоматизированной базы данных на основе персональной ЭВМ, содержащей информацию о 6215 стелах, созданных во Вьетнаме до 1802 года включительно.


Список литературы и источников


1. Бандиленко Г. Г. Власть и титул монарха в Сингасари и раннем Маджипахите (к анализу санскритских и яванских детерминативов) // Региональная и историческая адаптация культур в Юго-Восточной Азии. М., 1982.


2. Волков С. В. О применении количественных методов в изучении древней и средневековой истории стран Востока // Количественные методы в изучении истории стран Востока. М., 1986.


3. Деопик Д. В. Корпус имен доангкорской Камбоджи // Эпиграфический сборник Института этнографии. М., 1969.


4. Деопик Д. В. Корпус имен рабов и представителей других категорий лично зависимых в Камбодже V – VIII вв. (по данным эпиграфики) // Эпиграфика Восточной и Южной Азии. М., 1972.


5. Деопик Д. В. Сравнительная роль города и деревни в формировании кадров лауреатов традиционных конкурсов (на материале Вьетнама XVI – XVIII вв.) // Общество и государство в Китае. Вып. 1. М., 1972.


6. Деопик Д. В. Эпиграфика и карта // Карта, схема и число в этнической географии. М., 1975.


7. Деопик Д. В. Проблемы методики исследования эпиграфического комплекса применительно к задачам социально-экономического анализа (по материалам бирманской эпиграфики) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 13. Востоковедение. 1977. № 2.


8. Деопик Д. В. Типы социальной терминологии кхмеров (VI – XIII вв.) // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979.


9. Деопик Д. В. Некоторые принципы построения формализованных языков для исследования исторических источников // Количественные методы в гуманитарных науках. М., 1981.


10. Деопик Д. В. Вопросы количественного анализа эпиграфических памятников // Вестн. Моск. ун-та. Сер.13. Востоковедение. 1983, № 3.


11. Деопик Д. В. Эволюция аграрных отношений по данным количественного анализа бирманской эпиграфики // Математические методы в исторических исследованиях. М., 1983.


12. Деопик Д. В. Аграрные отношения в Бирме XI – XV вв. по данным эпиграфики // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 13. Востоковедение. 1986. № 1.


13. Деопик Д. В. Социально-экономическая структура государства Тямпа в III – XV вв. и ее эволюция по данным количественного анализа видов надписей и их пространственно-временного распределения // Количественные методы в изучении истории стран Востока. М., 1986.


14. Деопик Д. В., Кулланда С. В. Средневековая социальная терминология как свидетельство межэтнических контактов в Юго-Восточной Азии // Тезисы докладов. XIV Тихоокеанский научный конгресс. Комитет L. Т. II. М., 1979.


15. Деопик Д. В., Кулланда С. В. Простейшие признаки яванского эпиграфического массива VII – начала X вв. как источники по истории раннесредневековой Явы // Этническая история народов Восточной и Юго-Восточной Азии в древности и средние века. М., 1981.


16. Кулланда С. В. Взаимодействие географических и экономических факторов в развитии традиционного малайского общества // Карта, схема и число в этнической географии. М., 1975.


17. Кулланда С. В. Некоторые особенности санскритской эпиграфики Явы (опыт количественного анализа) // Санскрит и древнеиндийская культура. Т. II. М., 1979.


18. Кулланда С. В. Принадлежность к общине как социальный знак (на материале древней Явы) // Обычаи и культурно дифференцирующие традиции у народов мира. М., 1979.


19. Кулланда С. В. Некоторые аспекты отношений общины и государства на Яве (I тыс. н. э.) // Региональная и историческая адаптация культур в Юго-Восточной Азии. М., 1982.


20. Кулланда С. В. Некоторые проблемы социального строя раннеяванских государств (по данным эпиграфики VIII – начала X вв.) // Народы Азии и Африки. 1982. № 5.


21. Кулланда С. В. Древнеяванская надпись из Пенгчинга (проблема датировки) // Письменные памятники Востока. История, филология. Ежегодник 1977–78. М., 1985.


22. Столяров А. В. Традиция генеалогического описания в государственных земельных грамотах Бенгальских Палов (VIII – XII вв.) // Вопросы эстетики и текстологии литератур Востока. Т. II. М., 1977.


23. Федорин А. Л. Особенности вьетнамской эпиграфики и некоторые проблемы ее изучения как исторического источника // История и культура Восточной и Юго-Восточной Азии. Т. II. М., 1986.


24. Федорин А. Л. Методика и некоторые результаты статистического анализа данных эпиграфики Вьетнама при изучении социально-политической истории // Количественные методы в изучении истории стран Востока. М., 1986.


25. Федорин А. Л. Экзаменационная эпиграфика во Вьетнаме в XV- XVIII вв. // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 13. Востоковедение. 1992. № 3.


26. Федорин А. Л. Из опыта создания базы данных по эпиграфике Вьетнама // Международная конференция «Памятники духовной, материальной и письменной культуры древнего и средневекового Востока (создание баз данных). 30 мая – 4 июня 1995 года. Тезисы докладов. М., 1995. С. 76.


27. Федорин А. Л. Из опыта создания базы данных по эпиграфике Вьетнама: особенности вьетнамской эпиграфики; периодизация истории Вьетнама XV – XVIII вв. на основании данных эпиграфики // Базы данных по истории Евразии в средние века. Выпуск 4 – 5. М., 1997. С. 128–169.


28. Харламов А. В. Динамика храмового строительства в средневековой Бирме по данным эпиграфики // Количественные методы в изучении истории стран Востока. М., 1986.


29. Шауб А. К. Эпиграфические памятники Явы XIII – XIV веков о системе государственного управления Маджапахита // Письменные памятники и проблемы истории культур народов Востока. Т. I. М., 1985.


30. Deopik D. V. On quantitative analysis of epigraphic records. M., 1983.


31. Gaspardone E. L'inscription du Ma-nhai // Bulletin de la Societі des іtudes indochinoise. 1971.


32–48. Далее следует список литературы на вьетнамском языке.


В тексте также содержится ряд схем и таблиц:


Схема № 2. Система разделения общинных стел на виды.
Таблица № 5. Распределение по периодам надписей различных типов и различных подтипов общинных стел (в абсолютном значении, в пересчете на год и в процентах от всех стел этого периода). Таблица № 6. Распределение всех надписей по провинциям и периодам (в абсолютном значении, в пересчете на год и в процентах от всех стел этого периода).


 
Файлов нет. [Показать файлы/форму]
Комментариев нет. [Показать комментарии/форму]